Главная
Главная
О журнале
О журнале
Архив
Архив
Авторы
Авторы
Контакты
Контакты
Поиск
Поиск
Главлит придет, уверенно и беспощадн
Воспоминания и размышления журналиста и деятеля СЖ СССР в связи с приказом ФСБ...
№10
(388)
07.10.2021
Культура
Дело Чичикова. Перечитывая Н.В.Гоголя
(№13 [286] 15.11.2014)
Автор: Николай Блохин
Николай  Блохин

   Люблю перечитывать «Мёртвые души» Н. В. Гоголя с четвёртой главы, потом возвращаюсь в начало поэмы. Помните, с чего начинается четвёртая глава: «Подъехавши к трактиру, Чичиков велел остановиться по двум причинам. С одной стороны, чтоб дать отдохнуть лошадям, а с другой стороны, чтоб и самому несколько закусить и подкрепиться». Но была и третья причина, о которой Гоголь умолчал. Умолчал потому, что таков характер главного героя. Чичиков «избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он незначащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нём заботились, что испытал много на веку своём, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почёл за непременный долг засвидетельствовать своё почтение первым его сановникам». Вот и всё, что было известно горожанам о «приезжем».

   Гоголь несколько раз называет Чичикова этим неопределённым словом. Тем не менее «приезжий» произвёл впечатление на городских сановников, среди которых оказались губернатор, у которого он «был с почтением», вице-губернатор, прокурор, председатель палаты, полицеймейстер, откупщик, начальник над казёнными фабриками… Чичиков посетил даже инспектора врачебной управы и городского архитектора. Все, как оказалось, нужные люди «в предприятии», которое задумал Павел Иванович, и все они приметили «приезжего».

   На бал к губернатору Чичиков отправился во фраке «брусничного цвета с искрой». Опять же, неслучайно, Гоголь одел героя поэмы во фрак столь необычного цвета. Все приглашенные были одеты только в чёрные фраки. Войдя в зал, «не успел Чичиков осмотреться, как уже был схвачен под руку губернатором, который представил его тут же губернаторше». Это заметили все собравшиеся на балу. И все считали за честь познакомиться с «приезжим», который был на одной ноге с губернатором. На балу Чичиков познакомился «с весьма обходительным и учтивым помещиком Маниловым и несколько неуклюжим на взгляд Собакевичем». И даже, когда Чичиков «с вежливым поклоном» принимает карту для игры в вист, его внимание по-прежнему занимают помещики Манилов и Собакевич. У председателя палаты и почтмейстера Павел Иванович мимоходом выведал, «сколько у каждого из них душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя и отчество» Манилова и Собакевича. На протяжении всей поэмы Чичиков выглядит довольно осведомлённым человеком и с хорошей памятью, запомнил бы всех по имени-отчеству, как запомнил Настасью Петровну Коробочку, Михаила Семёновича Собакевича и его жену Феодулию Ивановну, Степана Плюшкина, председателя палаты Ивана Григорьевича, Андрея Ивановича Тентетникова, Петра Петровича Петуха, Константина Фёдоровича Костанжогло, да Гоголь не назвал…

   «На другой день Чичиков отправился на обед и вечер к полицеймейстеру, где с трёх часов после обеда засели в вист и играли до двух часов ночи», где Павел Иванович и познакомился с ещё одним помещиком Ноздрёвым. Третий вечер Чичиков провёл у председателя палаты, четвёртый – у вице-губернатора.  Потом был «на большом обеде у откупщика», «на небольшом обеде у прокурора, который, впрочем, стоил большого», наконец, обедал у городского главы… На губернатора Павел Иванович произвёл впечатление «благонамеренного человека», прокурор изъяснялся о нём как о «дельном человеке», жандармский полковник считал его «учёным человеком», председатель палаты говорил, что он «знающий и почтенный человек», полицеймейстер к определению «почтенный» добавил «и любезный человек». Жена полицеймейстера так была очарована Чичиковым, что говорила о Павле Ивановиче, какой это «любезнейший и обходительнейший человек». Даже скупой на похвалу Собакевич, рассказывая перед сном жене о том, что на вечере у губернатора он познакомился «с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым», и что затем это знакомство продолжилось на обеде у полицеймейстера, сказал о нём: «преприятный человек!»

   Но ни одна из этих характеристик не была полной правдой о Чичикове. В городе никто не знал, зачем на самом деле пожаловал Павел Иванович в их губернию.

   В четвёртой главе, с которой мы начали разговор, Чичиков расспросил хозяйку трактира, когда та накрывала стол, «сама ли она держит трактир, или есть хозяин, и сколько даёт доходу трактир, и с ними ли живут сыновья, и что старший сын холостой или женатый человек, и какую взял жену, с большим ли приданым, или нет, и доволен ли был тесть, и не сердился ли, что мало подарков получил на свадьбе, - словом, не пропустил ничего».

   В этом эпизоде Павел Иванович предстаёт перед читателями знатоком российской действительности. Так, видимо, считала и хозяйка трактира, любезно отвечавшая на его расспросы. Главный вопрос Чичиков придержал до окончания сервировки стола. Павел Иванович полюбопытствовал, а какие в окружности помещики живут, «и узнал, что всякие есть помещики: Блохин, Почитаев, Мыльной, Чепраков-полковник, Собакевич…». В своей жизни я перечитывал «Мёртвые души» не раз и не переставал восхищаться гоголевским слогом, и, конечно же, мне поэма дорога ещё и потому, что Николай Васильевич упомянул фамилию, которая досталась мне от моего отца Фёдора Петровича, а отцу от его отца, моего деда Петра Антоновича, а деду от его отца, моего прадеда Антона Алексеевича, а прадеду от его отца, моего прапрадеда Алексея Ивановича...

   Я не раз думал, что стало бы с литературным героем, заверни Гоголь его коляску к помещику Блохину, каким бы предстал он со страниц поэмы, как выглядел его двор, крепким ли было его хозяйство, сколько могло быть у него крестьян и часто ли они умирали, угостил бы он Чичикова, а если угостил бы, то какими блюдами?

   Мы ничего не знаем о помещике Блохине, кроме одного маленького замечания трактирщицы, что в округе "всякие есть помещики".

   Это "всякие" наводит на мысль, что, скорее всего, помещик Блохин не был похож ни на одного из тех, о ком мы узнаём со страниц поэмы, - ни на Манилова, который при совершении сделки сказал Чичикову, что он не станет брать деньги за души, "которые в некотором роде окончили своё существование", ни на Коробочку, которая взяла пятнадцать рублей ассигнациями за восемнадцать умерших крестьян и проданных Чичикову, как будто они живые, ни на Ноздрёва, кутилу, пьяницу, плута, пытавшегося выведать у Чичикова, с какой целью он скупает мертвецов, ни на Собакевича, который не проводит никакой грани между «несуществующими» и реальными ревизскими душами, запросившего «по сту рублей за штуку» подобно Коробочке, которая «уступила» Протопопову двух девок по сто рублей каждую, что Чичиков аж вскрикнул от удивления, услышав это, ни на Плюшкина, которого наш герой принял вначале «за бабу» и у которого «крестьяне умирали, как мухи».

   И ещё обратим внимание на ночной разговор Чичикова с Коробочкой. Павел Иванович поблагодарил помещицу за предоставленный ночлег и поинтересовался, куда он заехал и как проехать к поместью Собакевича, на что Настасья Петровна ответила, что она никогда не слыхала о нём и что помещика с такой фамилией в округе нет. А дальше прочитаем диалог, записанный Гоголем:

"- По крайней мере, знаете Манилова? - сказал Чичиков.

- А кто такой Манилов?

- Помещик, матушка.

- Нет, не слыхивала, нет такого помещика.

- Какие же есть?

- Бобров, Свиньин, Канапатьев, Харпакин, Трепакин, Плешаков.

- Богатые люди или нет?

- Нет, отец, богатых слишком нет. У кого двадцать душ, у кого тридцать, а таких, чтоб по сотне, таких нет".

   Последнее замечание Коробочки о том, что богатых среди местных помещиков нет, наводит на мысль о том, что писатель и не искал в этой среде состоятельных. Чичиков, несмотря на то, что «немел перед законом», – всё же мошенник, и искал себе подобных… Ведь помещики, продав Чичикову «мёртвых душ» как живых, снимали с себя обязанности платить за них подати.

   Так что, заверни Гоголь коляску Чичикова к помещику Блохину, мы увидели бы нищую, патриархальную Россию под соломенной или камышовой крышей, какой она была примерно за тридцать лет до реформы 1861 года.

   Гоголь рассказывает о том, что «предприятие» Чичикова вызвано «вдохновеннейшей мыслью, какая когда-либо приходила в человеческую голову», называет «странным», «невероятным» составившийся в голове Павла Ивановича «сюжет», говорит, что ему «никто не поверит», однако в действительности спекуляция «мёртвыми душами» была издавна фактом довольно распространённым.

   «…Да накупи я всех этих, которые вымерли, пока ещё не подавали новых ревизских сказок… вот уже двести тысяч капиталу!» - так в России рассуждал не один Чичиков. С основания дворянского банка залог умерших крестьян как живых вошёл в обиход ловких дельцов. Ещё в 1754 году, в первый же год деятельности государственного заёмного банка, получившего в обиходе название дворянского, некий прапорщик И. Бочаров заложил имение в 25 душ за 250 рублей; и когда вследствие неуплаты в срок, была сделана опись его имущества, то в деревне оказалось живых только четыре крепостных крестьянина и пять четвертей земли. Бочарова по решению суда сослали в Сибирь на каторжные работы.

   А.С. Пушкин знал о залоге «убылых» крестьян. Такой случай произошёл около села Михайловского: один предприниматель попался на покупке и продаже умерших крестьян. Граф В. А. Соллогуб (1814-1882), писатель, также рассказывал, что Пушкину показывали на бегах некоего П., который нажил себе состояние на такой операции и не попал под суд. Подобные истории происходили и на Украине. Об одной из них рассказал В. А. Гиляровский (1853-1935). В Миргородчине, поведал Гиляровский, помещик Пивинский, знакомый Гоголя, накупил у соседей за горилку «мёртвых душ», записав их себе, чем обошёл закон, запрещавший мелкопоместным иметь собственные винокурни.

   Мария Григорьевна Анисимо-Яновская, дальняя родственница Н. В. Гоголя, утверждала, что истоки сюжета поэмы следует искать в родном для писателя Миргороде: «Мысль написать «Мёртвые души» взята Гоголем с моего дяди Пивинского. У Пивинского было 200 десятин земли и душ 30 крестьян и пятеро детей. Богато жить нельзя, и существовали Пивинские винокурней. Тогда у многих помещиков были свои винокурни, акцизов никаких не было. Вдруг начали разъезжать чиновники и собирать сведения о всех, у кого есть винокурни. Пошёл разговор о том, что у кого нет пятидесяти душ крестьян, тот не имеет право курить вино. Задумались тогда мелкопоместные: хоть погибай без винокурни. А Харлампий Петрович Пивинский хлопнул себя по лбу да сказал: «Эге! не додумались!» И поехал в Полтаву да и внёс за своих умерших крестьян оброк, будто за живых.  А так как своих, да и с мёртвыми, далеко до пятидесяти не хватало, то набрал он в бричку горилки, да и поехал по соседям и накупил у них за горилку мёртвых душ, записал их себе и, сделавшись по бумагам владельцем пятидесяти душ, до самой смерти курил вино и дал этим тему Гоголю, который бывал в Федунках, имении Пивинского, в 17 верстах от Яновщины; кроме того, и вся Миргородчина знала про мёртвые души Пивинского».      

   Сам Пушкин, несмотря на то, что не был бедным человеком – получал жалованье 5000 рублей в год, не был исключением и искал «способ создания новой отрасли», как он сам говорил, «промышленности». Впервые в русской литературе он понял, что такое авторское право, издательский договор и самое сладостное для любого писателя слово – гонорар. «Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать», - и он умел продавать. Его гонорары по тем временам были баснословны. Только «Евгений Онегин» принёс Пушкину 37 тысяч рублей гонорара. За шесть лет книгоиздатель А. Ф. Смирдин (1795-1857) выплатил ему 109 тысяч рублей, другие издатели за это время уплатили 20 тысяч рублей, журнальные издательства ещё 50 тысяч рублей. Но всё это были маленькие деньги по сравнению с расходами. Пушкин всё время нуждался в деньгах. В письме Н. И. Гончаровой, будущей тёще, он писал 5 апреля 1830 года: «Перейдём к вопросу о денежных средствах, я придаю этому вопросу мало значения. До сих пор мне хватало моего состояния. Хватит ли его после моей женитьбы? Я не потерплю на за что на свете, чтобы жена моя испытывала лишения…»

   Но жизнь распорядилась иначе. 5 февраля 1831 года поэт заложил свои 200 душ в Московском опекунском совете, получив ссуду в 40 тысяч рублей под 5 процентов годовых. Но в 1832 году этих денег у него уже не было. И самое печальное, Пушкин на протяжении последних пяти лет жизни не платил ни процентов, ни пени, а это грозило продажей имения с молотка. За 1832-1833 годы Пушкин задолжал домовладельцу П.А. Жадимеровскому 1063 рубля за квартиру, которую у него снимал. Жадимеровский подал иск, поэт проиграл тяжбу, денег у него не было, и он вынужден был внести в залог семь своих крепостных душ. И их надо было ещё продать.

   «Денежные мои обстоятельства, - писал поэт, - плохи. Я принуждён был приняться за журнал». Так из нужды возник «Современник».

   Первый и второй тома «Современника» были отпечатаны небывало большим тиражом для нового издания – по 2400 экземпляров. Пушкин рассчитывал получить 60 тысяч рублей чистого дохода в год, но к концу июля 1836 года было распродано лишь по 700-800 экземпляров каждого тома. Это поставило Пушкина перед лицом финансовой катастрофы. Результат издания – неоплаченные счета: типографии – 3175 рублей, бумажной фабрике – 2447 рублей. Дуэль и смерть, как известно, освободила Пушкина и его семью от долгов, от разорения, от краха. Долги оплатил царь.

   В такой «затруднительной ситуации», о которой литературовед П. Е.Щёголев (1877-1931) с грустью заметил, что «бухгалтерия, очевидно, очень беспокоила Пушкина», были многие российские дворяне. К 1833 году в различных кредитных учреждениях России было заложено около четырёх миллионов крепостных душ. Дворянство всеми способами «раздобывало деньги в условиях их растущего обесценения и растущей нужды», как заметил один из критиков. Все жили в долг. Каждый русский человек исходил из того, что «жить по доходам невозможно». Каждый русский человек не расходы соизмерял с доходами, а доходы стремился подверстать под расходы. Все брали в долг, закладывая в казну имения вместе с крепостными, живыми и мёртвыми, о которых секретарь опекунского совета на оговорку Чичикова о том, что половина крестьян, дескать, вымерла, скажет: «Да ведь они по ревизской сказке числятся?.. Ну, так чего же вы оробели? один умер, другой родится, а всё в дело годится».

 До Гоголя подобное явление крепостнической действительности в русской литературе не было отражено. Пушкин первый задумал ввести в одно из своих произведений историю скупщика «мёртвых душ». Советуя Гоголю «приняться за большое сочинение», поэт в 1835 году подарил ему этот сюжет, вносивший яркий штрих в изображение крепостной эпохи: крестьянин, и живой, и мёртвый, был объектом купли-продажи и наживы для дворянина. Гоголь воспользовался советом Пушкина, и на свет появилась его гениальная поэма.

   Правда, историк литературы, русской общественной мысли, философ, переводчик Е. А. Бобров (1867-1933), один из исследователей творчества Гоголя, предположил, что «настоящим хозяином сюжета» является не Пушкин, не Гоголь, а В. И. Даль (1801-1872). Один из героев его романа «Вакх Сидоров Чайкин, или рассказ его о собственном своём житье-бытье, за первую половину жизни своей» помещик Василий Иванович Порубов скупил до двухсот мёртвых душ по 5 и 10 рублей, «приписал их законным актом к лоскуточку болота», а потом заложил их в опекунском совете по 200 рублей за душу, и, взяв 40 тысяч, предоставил совету «ведаться с болотом и покойниками».

   Роман В.И. Даля был опубликован почти в одно время с «Мёртвыми душами», и это выдавалось за доказательство того, что Даль сообщил Пушкину, якобы мало знавшему русскую жизнь, о возможности такой спекуляции. О предположении Боброва  можно прочитать в работах о Гоголе, например, в шестом томе Полного собрания сочинений Н. В. Гоголя (М.: Изд. АН СССР, 1951. - С. 900). Но в первом издании романа «Вакх Сидоров Чайкин…» за 1843 год нет описания такой проделки с «мёртвыми душами». Даль внёс ее в текст только в 1846 году, то есть через четыре года после выхода в свет первого издания «Мёртвых душ» и в год появления второго.

«Мёртвые души» Гоголя отличает и точность отдельных исторических фактов: «А теперь же время удобное, недавно была эпидемия, народу вымерло, слава богу, немало». Осенью 1830 года центральные губернии России охватила эпидемия холеры. По этой причине Пушкин не мог выехать из Болдино и задержался в нём до самой зимы.

   Чичиков рассчитывает, скупив мёртвых, заложить их в опекунский совет по 200 рублей за душу. Из книги А. В. Романович-Славатинского «Дворянство России с начала XVIII века до отмены крепостного права» (Спб., 1870. - С. 342-344) известно, что первый размер ссуды в 50 рублей за душу был установлен еще в 1754 году. Размеры ссуды и сроки их погашения менялись в 1758, 1759, 1761 годах. В 1786 году сроки погашения ссуды увеличивались до 20 лет. Дворяне получали ссуду на 20 лет под 5 процентов годовых. Манифестом Павла I от 1797 года «банк должен делать вспоможения тем дворянским фамилиям, имения которых обременены долгами», и давать в залог за крестьянскую душу 1-го класса – по 75 рублей, 2-го – 65 рублей, 3-го – 50 рублей и 4-го – 40 рублей.

   Размер ссуды в 200 рублей установлен указом 1824 года и держался до 1839 года, когда были даны новые ссудные льготы дворянам и сумма залога увеличена. Поездка Чичикова, видимо, не могла происходить раньше 1824 года и позже 1839 года. Чичиков покупает крестьян «на вывод», то есть без земли, и только «мужской пол». Такая покупка не могла происходить и позже 1833 года, так как в 1833 году Сенатом был издан закон, запрещавший продавать крепостных крестьян «с разлучением от семьи», а в 1841 году полностью «прекращён поодиночный торг людьми». До 1833 года такая продажа была обычным явлением: крестьян «продавали на ярмарках вместе с баранами и другими животными». Из Рязанской губернии «привозились на Урюпинскую ярмарку скованные помещичьи люди, для продажи их в розницу», поручик Гололобов «продавал крепостных без земли, а некоторые с разлучением от семейств».

   А генерал Бетрищев (помещик из второго тома поэмы), которого рассмешила выдумка Чичикова, готов отдать ему «мёртвых душ» вместе с землёю и жильём: «Возьми себе всё кладбище!»

После закона 1833 года покупка Чичикова была бы явным преступлением. Но поэма Гоголя вышла из печати в 1842 году, когда «правила» продажи крестьян изменились, и на писателя посыпались упреки в неточностях. С. Т. Аксаков (1791-1859), в частности, заметил: «…крестьяне на вывод продаются семействами, а Чичиков отказался от женского пола; без доверенности, выданной в присутственном месте, нельзя продать чужих крестьян, да и председатель не может быть в одно и то же время и доверенным лицом и присутствующим по этому делу», как при покупке душ у Плюшкина.

   А Гоголь и не отрицал сего факта: «Правда, без земли нельзя ни купить, ни заложить». Чичиков, предлагая сделку сомневающемуся Манилову, говорит: «Я привык ни в чём не отступать от гражданских законов… обязанность для меня дело священное, закон – я немею пред законом». Но в законе была лазейка, и поэтому наш герой покупает «на вывод»: земли в Таврической и Херсонской губерниях отдавались даром, только заселяй. Переселение в те годы шло и в Кавказскую область, но Чичиков, отвечая на расспросы председателя палаты, врёт, глазом не моргнув, что «своих крестьян» он решил поселить в Херсонской губернии, дескать, земли там «отличные» и «в достаточном количестве», там «и река и пруд есть», и травы тамошние отличаются «рослостью»…

   «В Херсонскую их! пусть их там живут! А переселение можно сделать законным образом, как следует по судам. Если захотят освидетельствовать крестьян: пожалуй, я и тут не прочь, почему же нет? я представлю и свидетельство за собственноручным подписанием капитана-исправника. Деревню можно назвать Чичикова слободка или по имени, данному при крещении: сельцо Павловское», - примерно так рассуждал в уме герой «Мёртвых душ».

   Да, ещё и подъёмные на переселение получил бы за них. Каждому переселившемуся крестьянину из Воронежской губернии в Кавказскую область Кавказская палата госимуществ выплачивала по 26 рублей 50 копеек серебром. Немалые деньги! Так что слободка Чичикова или сельцо Павловское могло появиться и в пределах современного Ставрополья.

Конечно, Павлу Ивановичу было страшно, как бы какая «история» из этого не вышла. На что рассчитывал он, приступая к своему «предприятию»?

«Помещики попроигрывались в карты, закутили и промотались как следует; всё полезло в Петербург служить; имения брошены, управляются как ни попало, подати уплачиваются с каждым годом труднее, так мне с радостью уступит их каждый уже потому только, чтобы не платить за них подушных денег…», - полагал Чичиков.

   Да и «…предмет-то покажется всем невероятным, никто не поверит». Узнав, что Чичиков скупает «мёртвые души», не поверили этому ни «дама приятная во всех отношениях», ни «просто приятная дама». «Дама, приятная во всех отношениях», решила, что покупка «мёртвых душ» выдумана только «для прикрытия», на самом деле Чичиков «хочет увезти губернаторскую дочку».

  Чиновников губернского города тоже не обеспокоил факт покупки 400 душ крестьян – одних мужчин, почти на 100 тысяч рублей. Перебирая все возможные и невозможные предположения, припоминая все незаконные дела, чиновники губернского города ни разу не задумались над этой стороной покупки. Лишь Иван Антонович Кувшинное рыло из крепостной экспедиции на просьбу Чичикова, «нельзя ли, например, кончить дело сегодня», ответил: «…сегодня нельзя. Нужно навести ещё справки, нет ли ещё запрещений». «Запрещения» появятся, но позднее. Из этого, видимо, можно предположить, что происходила сделка до 1833 года. Ограничить время «предприятия» Чичикова именно 1833 годом следует ещё и потому, что именно в 1833 году в России началась очередная, восьмая ревизия, или перепись податных сословий, в первую очередь крестьянства.

  Перепись податного сословия России, введённая Петром I Великим (1672-1725), проходила: 1-я –  в 1722-1724 годах, 2-я – в 1743-1747, 3-я – в 1761-1765, 4-я – в 1781-1787, 5-я – в 1794-1808, 6-я – в 1811-1812, 7-я – в 1817-1826, 8-я – в 1833-1835 годах. Потом были 9-я в 1850 году и последняя 10-я в 1858-1860 годах. Переписные листы назывались «ревизскими сказками». Они сохранились до наших дней, пусть даже и не в полном объеме, но они есть практически в каждом областном архиве центральной части России. Есть они и в Государственном архиве Воронежской области. Именно из Воронежской губернии в 1848 году пришли на Маныч переселенцы, носившие фамилию Блохин. Я находил их в «Списке жителей села Дивенского» (ныне с. Дивное), хранящемся в Государственном архиве Ставропольского края. Они оказалась моими прадедами и прапрадедами…

   По переписи 1833-1835 годов помещики губернии, куда приехал Чичиков, вычеркнули бы из списков своих крестьян всех умерших, и Чичикову не было бы что покупать. Он поехал за своим «товаром», когда ревизии давно не было: предыдущая, седьмая ревизия происходила в 1817-1826 годах. Изображение среди персонажей поэмы выборных чиновников «нижнего земского суда», который состоял из земского исправника и земских заседателей, избиравшихся дворянами, убеждает, что действие происходило до 1837 года, когда «нижние земские суды» были упразднены. Этот факт нашёл отражение в следующем: в коляску Чичикова было запряжено две лошади, у одной из них была кличка Заседатель.

   В жизни плутоватого героя «Мёртвых душ» было ещё одно событие, которое можно довольно точно определить. Это его служба в комиссии «для построения какого-то казённого, весьма капитального строения», или в «комиссии построения храма божьего», как была она названа в одной из ранних редакций поэмы. Это была комиссия по сооружению огромного храма Христа-Спасителя в Москве. Скандальная история воровства и взяток, всяческих злоупотреблений чиновников этой комиссии была широко известна и вызвала ревизию во главе с генерал-адъютантом Николая I С. С. Стрекаловым (1781-1856), произведённую «по высочайшему повелению» в 1826 году. Степан Степанович доложил государю о том, что комиссия по сооружению храма Христа-Спасителя в Москве завершила свою работу 16 апреля 1827 года, а её члены отданы под суд Московской уголовной палаты. Это громкое дело тянулось около десяти лет. В возмещение ущерба, причинённого казне, доходившего до 580 тысяч рублей, были конфискованы имения подсудимых. Можно предположить, что Чичиков, у которого, как и у других членов «комиссии построения», «очутилось по красивому дому гражданской архитектуры», был отрешён от должности, а его имущество было обращено в казну в 1827 году, так как под суд он не попал. После долгих хлопот ему удалось добиться при помощи взяток «уничтожения запачканного послужного списка», перейти на другую службу – в таможню на польской границе, примерно, в 1828-1829 годах. Гоголь не скрывает, что Павел Иванович давно мечтал перейти в таможню, да «удерживали текущие разные выгоды по строительной комиссии». Теперь же, когда не стало и комиссии, и выгод, решился и перебрался в таможню. Там он служил не очень долго, по крайней мере, года два – 1828-1830 годы, или 1829-1831 годы, но до 13 января 1831 года, когда сейм Польши «объявил династию Романовых лишённою польского престола».

   Чичиков «в три-четыре недели уже так набил руку в таможенном деле», что «не было от него никакого житья контрабандистам». «Такая ревностно-бескорыстная служба не могла не сделаться предметом общего удивления и не дойти наконец до сведения начальства»: Чичикову дали чин, повысили должностной оклад, одобрили его проект, как «изловить всех контрабандистов», вручили команду и «неограниченное право производить всякие поиски». Этого только и ждал Павел Иванович. Если раньше «подосланным подкупить» отказал, сухо ответив: «Ещё не время», а, получив же неограниченную власть, решил: «Теперь пора». В один год Чичиков сумел сколотить состояние, которое перевалило за 500 тысяч рублей, «потому что был побойчее» других. Для сравнения: годовой доход графа Безухова из романа «Война и мир», у которого имения были по всей России, составлял тоже 500 тысяч рублей.

  Но всё открылось после ссоры Чичикова с другим чиновником таможни, которого он втянул в своё «предприятие». Чичиков назвал товарища, с которым был в сговоре, «поповичем», а тот не согласился, сказав, что он «статский советник, а не попович, а вот ты так попович». И в отместку послал «куда следует» на Павла Ивановича тайный донос. Приехала комиссия, тайные отношения с контрабандистами открылись, награбленное конфисковали. Оба чиновника оказались в дураках. «Статский советник» с горя спился, а коллежский, то есть Чичиков, устоял, припрятав от следствия десять тысяч рублей, две дюжины голландских рубашек, бричку, в которой ездят холостяки, да два крепостных - кучера Селифана и лакея Петрушку.

  «Потерпев за правду» и увернувшись от уголовного суда за проделки на таможне, Чичиков, коллежский советник по чину, «принужден был заняться званием поверенного» (опять же в Москве) в 1830-1831 годах, не раньше. Поездки его и первые покупки начались в 1831-1832 годах, перед самой ревизией 1833 года. Эту дату подтверждают и слова Чичикова: «А теперь же время удобное, недавно была эпидемия, народу вымерло, слава богу, немало…» Это, очевидно, сказано про страшную холерную эпидемию 1830-1831 годов, распространившуюся по всей России.

   В справочнике «Ставропольская губерния в статистическом, географическом, историческом и сельскохозяйственном отношениях» инспектора народных училищ А. И. Твалчрелизде (1854-1930), напечатанном в Ставрополе в 1897 году в типографии М. Н. Корицкого, среди сведений о сёлах губернии упоминаются и «достопамятные события», к которым автор относит и холеру 1830 года.  

«Предприятие», затеянное Чичиковым, герой «Мёртвых душ» убеждённо считает делом честным и потому продолжает его даже после разоблачения и побега из губернского города. Испугавшись, как бы Ноздрёв не убил его, Чичиков думает  о том, что, пропав, он не оставит будущим детям ни состояния, ни честного имени: «Почему ж я? зачем на меня обрушилась беда? Кто ж зевает теперь на должности? – все приобретают. Несчастным я не сделал никого: я не ограбил вдову, я не пустил никого по миру, пользовался я от избытков, брал там, где всякий брал бы; не воспользуйся я, другие воспользовались бы. За что же другие благоденствуют, и почему должен я пропасть червем? И что я теперь? Куда я гожусь? какими глазами я стану смотреть теперь в глаза всякому почтенному отцу семейства? Как не чувствовать мне угрызения совести, зная, что даром бременю землю, и что скажут потом мои дети? Вот, скажут, отец, скотина, не оставил нам никакого состояния!»

Честное имя для Чичикова связано не с честью, а с капиталом. Стремление «приобрести копейку» превратилось в смысл жизни. Этому с детства его учил отец: «Коли будешь угождать начальнику, то, хоть и в науке не успеешь и таланту бог не дал, всё пойдешь в ход и всех опередишь. С товарищами не водись, они тебя добру не научат; а если уж пошло на то, так водись с теми, которые побогаче, чтобы при случае могли быть тебе полезными… больше всего береги и копи копейку: эта вещь надёжнее всего на свете. Товарищ или приятель тебя надует и в беде первый тебя выдаст, а копейка не выдаст, в какой бы беде ты ни был. Всё сделаешь и всё прошибёшь на свете копейкой». Чичиков с юных лет следовал завету родителя своего.

   И будучи взрослым, «когда проносился мимо его богач на пролётных красивых дрожках, на рысаках в богатой упряжи, он как вкопанный останавливался на месте и потом, очнувшись, как после долгого сна, говорил: «А ведь был конторщик, волосы носил в кружок!» У богатого и имя честное, считал Павел Иванович.

   Ещё в 1845 году русский литературный критик и публицист В. Г. Белинский (1811-48) писал, что «Чичиков как приобретатель не меньше, если ещё не больше Печорина, - герой нашего времени» (Белинский В. Г. ПСС, 1954. Т. IX. - С. 79). И чем дальше годы отдаляли читателей от времени, в какое жил главный герой «Мёртвых душ», тем острее ощущалась «неиссякаемая жизненность гоголевской поэмы». В 1861 году увидела свет повесть «Молотов» русского писателя Н. Г. Помяловского (1835-63), где он впервые ввёл понятие «честной чичиковщины». Главный герой его повести мечтает о «мещанском счастье» и безгрешном приобретательстве. Фабрикант из романа И. С. Тургенева (1818-83) «Новь», изданного в 1877 году, тоже наделён гоголевской характеристикой: «Сам шкуру дерёт – и сам приговаривает: «Повернитесь-ка на этот бочок, сделайте одолжение; тут есть ещё живое местечко… Надо его пообчистить!» Подобных примеров в русской литературе множество.

  Как ни пытался Гоголь «припрячь подлеца», Чичиков выплывал из всяких ситуаций, потому он продолжает со спокойной совестью свою деятельность приобретателя и в XXI веке.

  Разве сегодняшняя Россия не полна разоблачений, совершаемых махинаторами при строительстве квартир, продаже акций, покупке автомобилей, выдаче и погашении кредитов? В поле зрения правоохранительных органов оказываются начальники управлений, генеральные директора, мэры городов, губернаторы, банкиры, депутаты, заместители министров…  На всех этажах нашего общества рядом с нами живут Чичиковы, от них зависит оформление и регистрация дачного земельного участка, автомобиля, квартиры, дома, подача и приём декларации, начисление пенсий... «Доходные места» в современной России заняли Молчалины, Хлестаковы, Чичиковы, Жадовы, Лопахины, Остапы Бендеры... Чиновников в России, о денежных окладах которых дённо и нощно печётся современная кремлёвская власть, больше, чем во времена Советского Союза. Это означает, что дело Чичикова, из которого мог бы выйти «весьма гладенько выточенный обыкновенный, опрятный человек», если бы не было у него «стремления приобрести копейку», живёт и побеждает не только в столице, но и в провинции. Как только в кресло садится новый руководитель, он забывает о своих обещаниях и вся его деятельность подчинена одной цели – самому стать богатым.  

  Гоголь хотел показать «всю Русь» в своей поэме. Но, начиная работу над «Мёртвыми душами», Николай Васильевич не предполагал, что его поэма обретёт бессмертие, и что он предскажет судьбу России на столетия…

  Умирая, Николай I (1796-1855) скажет сыну: «В этой стране только мы с тобой не крадём». Отсюда и мудрый вывод пушкинского скупого рыцаря: «Деньги нельзя доверять кому-нибудь, их надо прятать, всегда держать при себе».

   Ну, а что же сталось с делом Чичикова? Ответ, господа читатели, ищите у Гоголя. Может быть, даже в этих словах заключается он: «…гибнет уже земля наша не от нашествия двадцати иноплеменных языков, а от нас самих; что уже, мимо законного управленья, образовалось другое правленье, гораздо сильнейшее всякого законного».

Размах хищнического предпринимательства и накопительства в современной России приобрёл такие размеры, о которых не мог мечтать и Чичиков. Более того, оно перешагнуло границы современной России. Достаточно вспомнить, что за рекламным слоганом: «Московская недвижимость всегда в цене!» появится другой, не менее привлекательный: «Пражская недвижимость всегда в цене!».

   Ещё князь, русский революционер, теоретик анархизма, географ и геолог П. А. Кропоткин (1842-1921) отмечал международное значение гоголевского персонажа: «Чичиков может покупать мёртвые души или железнодорожные акции, он может собирать пожертвования для благотворительных учреждений… Это безразлично. Он остаётся бессмертным типом: вы встретитесь с ним везде; он принадлежит всем странам и всем временам: он только принимает различные формы, сообразно условиям места и времени».

   Так что дело Чичикова, думается, не окончено. «Мёртвые души» - вечная книга!

______________________

© Блохин Николай Федорович

Мир в фотографиях. Портреты и творчество наших друзей
Фотографии из Фейсбука, Твиттера и присланные по почте в редакцию Relga.ru
Виноградари «Узюковской долины»
Статья о виноградарях Помещиковых в селе Узюково Ставропольского района Самарской области, их инициативе, наст...
Интернет-издание года
© 2004 relga.ru. Все права защищены. Разработка и поддержка сайта: медиа-агентство design maximum