Главная
Главная
О журнале
О журнале
Архив
Архив
Авторы
Авторы
Контакты
Контакты
Поиск
Поиск
Активизм и политика: корректировать или менять Систему?
Статья об общественно-политической ситуации в обществе, оценке протестных движен...
№13
(366)
01.11.2019
Творчество
Пять венков
(№8 [226] 01.05.2011)
Автор: Эллионора Леончик
Эллионора  Леончик

 

АПРЕЛИАДА 

Венок сонетов

 

1

Ну ладно, дождь. А то вселенский холод,

и крона нервов так обнажена,

что не спасает ни посланье на...

ни блеск идей, ни вопль трубы походной.

 

Ржавеет вечер... Ржавая струна
исходит хрипом в обновленном хоре...
Свяжите, тополя, платок пуховый
для музыки, что истиной больна!

 

Казалось, что весна необратима

и в позапрошлом косность и рутина
со щупальцами страха по пятам...


Что ж, нацепив январские погоны,
ступают ледяные легионы –
и ладно бы по чувствам – по цветам?!

 

2

И ладно бы по чувствам – по цветам
прошлась потрава «зоной оцепленья»...
Поставить беззащитность на колени
простого проще – в назиданье нам,

 

нелепому, иному поколенью,
что на лице общественном как шрам...
Рождать шедевры с кровью пополам
положено по щучьему веленью!

 

А очередь в бессмертье и в ОВИР
почти сравнялась. И трепещет мир
при виде двух трагических потоков...

 

...Ты помнишь? Разбегались по местам
актерами одной игры жестокой:
Апрель шкатулку приоткрыл, а там...

 

3

Апрель шкатулку приоткрыл – а там

сама неисчислимость всяких всячин,

и даже выход из судьбы собачьей,
и даже вход в непокоренный храм! –

 

Но прежде надо сгрызть замок висячий...
...Ты помнишь? Не сподобились скотам:
в творьбе осанны красным лоскутам
нас не было, как нет с копейки сдачи.

 

И где теперь то вешнее меню?

Наива с легковерьем не виню –

от глупости никто не застрахован.

 

Полуапрель Апрелем стать не смог.
Достались тем, кто все же сгрыз замок,
души остуда и борея хохот.

 

4

Души остуда и борея хохот

Навязывают игры в «депрессанс»,

в «облом», в «лазейку», в «предпоследний шанс»

под телесериал «Совет Верховный»...

 

И без толку звенит небес фаянс,

сливая муть. Внизу с ума не сходят,

когда на «ретро» курс ретиво холят...

...А медиум все длит и длит сеанс –

 

экстрему лечит, очереди, стрессы,

болезни века, истерию прессы

и прочий зуд старушек, жен, путан...

 

Смотрю, как обнял сына флаг трехцветный, –

но сколько можно с лирой против ветра?!

Да, пессимизм присущ голодным ртам.

 

5

Да, пессимизм присущ голодным ртам, –

речь не о колбасе – о хлебе слова,
засохшем под прилавками былого...
И вдруг – бараном к новым воротам

 

допущен всяк, от робкого до злого,
пошел на сувенир цензуры штамп,
и зябко указующим перстам
прислуживать владельцам безголовым...

 

Каких еще свобод вам – полный шик!

Торопится, однако, временщик

поэзию приткнуть к разделу «хобби»...

 

Не потому ль при виде сытых лиц
кураторов провинций и столиц
слоновье нечто тянет к сердцу хобот?

 

6

Слоновье нечто тянет к сердцу хобот –

бесплотное, большое, но не страх, –

то плавает в кладбищенских крестах,
то льнет к спине в подземном переходе...

 

И можно не спешить на всех парах,

когда в окно стучится прут ольховый...

В каком апреле призрак бездуховья
смахнет с манжеты рукописей прах?..

 

Чем подбирать случайную поживу

аплодисментов жиденьких и лживых,

писать бы снова в стол – да нет стола.

 

Клешнями впившись в дерево сухое,
на ярмарке надежд пирует мгла,
и полночь на рассвете не уходит...

 

7

И полночь на рассвете не уходит,
и в зеркале противно и темно...
Я лучше о любви... Там тоже дно

шкатулки... И такое же лихое  

 

бурлило действо... Даже не одно...
И чем недостижимей, тем греховней
порхали мысли в лоне лопуховом,

почти случалось что-то с кем-то, но...

 

Скопцы, намеки, склоки, ливни, дали

разбрасывали, били, охлаждали –

доныне врозь, судьбы не скоротав...

 

Похоже, что Амур бессилен в зоне,

где чавкают бровастые газоны

и крик ворон как никогда картав.

 

8

И крик ворон как никогда картав –

и как нигде. Наследственность эпохи?
Что листьев подмороженные вздохи,
когда похолоданья минотавр

 

шестую часть весны почти угрохал!
А то, что уцелело, – по сортам,

по полочкам, по клеткам, по смертям

стремится рассовать. О, жизнь-Солоха!


Всех чертовщин предвидеть не берусь

очередных – на то она и Русь...

От нищеты на злате изнываем,

 

и превращаем в идола свинец,

и миру объявляем наконец:

«Весны измятый лик неузнаваем!»

 

9

Весны измятый лик неузнаваем,

но снова недовольны те, кто мял:

им этот полигон ничтожно мал,
к тому же Запад глотки разевает...

 

На что намеки – на лесоповал?
В трех соснах бродит дикость грозовая,
кого недораздели – разувают,
не помня, кто приказы отдавал...

 

В краю, где ложь и лозунги на ужин, –

хоть голяком! – но пояса потуже...
В карманах под присмотром толстяка

 

отчаянье все чаще завывает...

Не будет мира до тех пор, пока

в живое забивает ветер сваи.

 

10

В живое забивает ветер сваи,
а Муза у кошмара на краю

напрасно ищет светлую струю,

когда здесь только темные сливают.

 

...А помнишь? Нам внушали, что в раю
совсем не рай: ни шахты, ни трамвая,
ни памятников там не открывают,
ни прочей кутерьмы в одном строю

 

не ведают, не чувствуют, не знают...

Ну разве это жизнь, когда иная?

То ли у нас – героики обоз!

 

Воюй и пой! А тех, кто не согласен,
ждут не дождутся средь родных балясин
на выбор: небыль, шок, анабиоз.

 

11

На выбор: небыль, шок, анабиоз
предложены и мне – расклад судьбины,

нелюбящих пасьянс для нелюбимой,
«и все на благо тех, кто гол и бос», –

 

как мне сказал один идейный лбина.
Что выбрано? Потребность диких лоз
без меры пить небесный купорос
да откровенность вызревшей рябины.

 

Но бдит лакей. Он прав наверняка,

коль тянется бездарная рука

извлечь досье, изъеденное молью...

 

И снова самозванейшая знать

сей факт никак не хочет признавать:
иссякло время лиры подневольной!

 

12

Иссякло время лиры подневольной,
да вот беда: то струн в продаже нет,
то дека превращается в скелет,
а мастера ушли на колокольни...

 

О, дефицит! Чахоточный поэт
уже давно отвык от роли сольной:
на поиск типографии подпольной
истрачен голос и остаток лет...

 

Бледнеют Геркуланум и Помпеи,
когда огонь бумажной эпопеи

коварно поглощает самиздат...

 

Не светит и не греет срез продольный
апрельских чар – остывшая звезда...
Найти б еще пространство, где не больно.

 

13

Найти б еще пространство, где не больно
всему и всем, весне и мастерам...
А хрен тебе! В эфире по утрам
черт ногу сломит от вестей убойных.

 

О, лидерство по производству драм!

Трещат по швам семейные альбомы,

и просьбы расставаться полюбовно

куда скромней воззваний к топорам...

 

...Ты помнишь пионерскую закваску? –

На отдых – по кровям Новочеркасска,
вдоль окон, продырявленных насквозь...

 

Мы, видимо, иного не достойны,

чем участь на пристрелянных просторах

влачить существованье на авось.

 

14

Влачить существованье на авось

однажды надоест. Давно пора бы!

Навряд ли возродится облик рабий,

и форма бытия с душою врозь.

 

Придумает потомок свой кораблик...
Дай Бог ему не рухнуть в наш навоз,
не воскресить коммуну, паровоз
и в судный час не наступить на грабли.

 

В него я верю: пращур стал не тот,

вкусив полусвобод дегтярный мед

и наших кислых строк вино сухое...

 

С похолоданьем каждым все ясней:

вся жуть в разгадке, для чего весне

ну ладно, дождь, – а то вселенский холод...

 

15

Ну ладно, дождь. А то вселенский холод...

И ладно бы по чувствам – по цветам...

Апрель шкатулку приоткрыл, а там –

души остуда и борея хохот.

 

Да, пессимизм присущ голодным ртам.
Слоновье нечто тянет к сердцу хобот,
и полночь на рассвете не уходит,
и крик ворон как никогда картав...

 

Весны измятый лик неузнаваем:
в живое забивает ветер сваи,
на выбор: небыль, шок, анабиоз...

 

Иссякло время лиры подневольной?
Найти б еще пространство, где не больно
влачить существованье на авось.

 

1990

 

 

 

ИЮНЬ

 

Венок сонетов

 

1

Грядет Июнь, жестокий, словно ринг,
в котором будет все: игра без правил,
пейзаж подъезда в траурной оправе,

металла хохот и созвездий крик...

 

Примкнуть бы с горя к алчущей ораве,
но – издает душа похмельный рык,
и пьется чай... с бисквитом из интриг,
с иллюзией, хрустящей аки гравий...

 

Прости, Июнь, ты вроде ни при чем:

комар все тот же реет над плечом,
и те же мухи на лету икают,

 

кто с банком в сумке, кто с пустой сумой,
а между ними – черный юмор мой...
Предчувствую судьбинушки нокаут.

 

2

Предчувствую судьбинушки нокаут,
да так, что полтергейст впадает в дрожь, –

среди рогов с копытами и рож
предчувствия никак не иссякают!

 

Судьбе не важно, плох ты иль хорош,
за пазухой какой таскаешь камень, –

она всегда чего-нибудь втыкает
в колеса тех, кто любит выпендреж...

 

Кому по нраву прущий поперек
течений, масс, дорожек и дорог,
абсурдов, узаконенных веками?


И я из тех, кого боднуть не прочь
любая жуть. И чтобы мне помочь,
друзья в широты отпускные канут...

 

3

Друзья в широты отпускные канут –

пожизненно, на месяц ли, на год –

вкушать полунесбыточность свобод
и наслаждаться бурями в стаканах.

 

А мне не отскоблиться от забот,

от образа, что сплел какой-то каин

не слишком-то отмытыми руками,

от вечного звучания вразброд

 

ума и сердца. Даже чай мой горек

при том, что я отпетый трудоголик...
Но лодырей сменяют упыри –

 

и не дай Бог идея цвета мяса
взбурлит на почве полусытой массы!
И недруги схлестнутся на пари...

 

4

И недруги схлестнутся на пари,
смакуя предсказуемые темы:
что сделает мясник с овнами теми,
что львиный рык издали до поры?..

 

И кто кого намедни клюнет в темя;
и стоит ли читать Экзюпери
потомкам коммуналок и перин;
и сколько леса свалит чье-то тело

 

во благо областных номенклатур...
Неужто впрямь совсем не «от кутюр»
оденемся? Из личностей – да в стадо?..

 

Единый СПИД? Совместная парша?

Нет, мне не жаль рискнувшего решать,

куда, когда и сколько раз мне падать...

 

5

Куда, когда и сколько раз мне падать –

решит Господь. Любители не в счет.

Когда река меня перетечет,

останутся стихи, мой сад и память,

 

вместившая не годовой отчет,

а лирику с характером торнадо.

Поэта вглубь укладывать не надо,

а ввысь дорогу он и сам найдет.

 

Уж если падать – то в объятья милых,
в луга, в стога, в наивность опер мыльных,
с творцами тяготенья не смирясь...

 

Чреват Июнь паденьями другими,

и даже видно меж аккордов гимна,

в какие дебри и в какую грязь!

 

6

В какие дебри и в какую грязь
торопит кровожадная эпоха?

Эротика – она уже не похоть,
а нелюдь – очень даже и не мразь...

 

На небо, запотевшее от вздохов,
не пялится лишь жареный карась,
и пламечко, из искры возгорясь,
не прочь спалить и монстра, и пройдоху.

 

Топтанье по граблям уже не фарс,

иссякла сила непечатных фраз,

не хочется быть больше чем Поэтом...

 

Электорат на глупости горазд.
И чем-то неземным на фоне этом
покажется ромашкин желтый глаз...

 

7

Покажется ромашкин желтый глаз,
увидит нас и спрячется от страха:
направо – фиолетовая ряха,

налево – живодерня без прикрас,

 

помойка позади и та с размахом,
а сверху громыхает Божий глас,
и сыплется на головы подчас
что выпросили – от дерьма до праха...

 

А впереди – почти что Голливуд:
статисты в декорациях жуют,
вкушая смесь Чайковского с ламбадой...

 

Что танка рев, что наглый хор цикад –

не выглядит пока отснятый кадр
последней вспышкой гаснущей лампады.

 

8

Последней вспышкой гаснущей лампады

мелькнет надежда – ко двору мираж!

Среди моих, твоих и общих лаж

нельзя без оной. Танец до упаду

 

втроем с инфарктом – если не кураж,

то смена звукопада телопадом? –

Тогда станцуем! Время не эспандер,
но все же не спеши с потоком краж

 

руки, июня, сердца, что не слева...
И справа нет его – виновен Леви
и льнущие пожизненно жлобы.

 

По осени стрельнет ружьишко в драме,
но, притворясь живой и с козырями,
пойду на блеф: ни стона, ни мольбы.

 

9

Пойду на блеф: ни стона, ни мольбы
по поводу бессмыслиц и нелепиц,
пыланий зимних и ознобов летних...
Не ринусь ни в союзы, ни в рабы,

 

ни в жены и ни в кассы за билетом, –

милей общаться с деревом любым,

чем видеть, как очередные лбы

трещат по швам в борьбе за эполеты.

 

Броня крепка? Так не моя ж броня!

Я б рада в торт лицом, но для меня

предписано другое благолепье...

 

Эмоциям потом найдется сбыт.
Пока же лучше петь в бронежилете:
мой долг непрошибаемою быть.

 

10

Мой долг непрошибаемою быть –

для дурня, параноика и хама,

чтоб не нашли и не перепахали

мозги, стихи, деревья, душу, быт...

 

А впрочем, быт не в счет. С его-то харей
случись чего, никто не заскорбит:
грызет-скребет, зудит-хрипит-свербит
и мерзостно при том благоухает!

 

Всё остальное как бы не отдать,

когда взбодрится обезьянья рать

и в услуженье ей полезут суки...

 

Насколь они не вечны под луной?..

О Господи, роди меня иной,

пусть лопнет эта публика от скуки!

 

11

Пусть лопнет эта публика от скуки,
от поцелуев, пахнущих борщом,
от зависти и от чего еще,
в утробе порождающего звуки...

 

Вам диктатуру? Вот она, с плющом
избранников стукаческой науки...
Аборигены пожирают Куков,

и ни один пока не отомщен.

 

И будут жрать: фактически, формально,
на кухнях и в разборках криминальных,
в любом обличье и среде любой...

 

Увы, с экономическим мотивом

та песенка. И где альтернатива?

Не первый, не последний мордобой...

 

12

Не первый, не последний мордобой,

и не кулак, так порча – не иначе...

Мы друг для друга ничего не значим,

в итоге – нос по ветру, хвост трубой

 

и по теченьям – водочно-коньячным,
куда попроще, с пеной под губой...
Краснющую планету «голубой»
назвал дальтоник или же незрячий.

 

Не просто жить и не мешать другим.
Мы все в какой-то степени враги,
так что теперь, ни шагу без дубины?

 

...Зачем-то петухом кричит гобой,
и хочется сбежать от нелюбимых
опять ничейной и почти собой...

 

13

Опять ничейной и почти собой

скажу Вселенной что-нибудь такое,
что небо на меня махнет рукою

и «вечный бой» познает вечный сбой.

 

Изобрету период ледниковый
для всякого творящего разбой
и всласть займусь словесной городьбой
в ночи под лампой с нимбом насекомых...

 

Мечтать не вредно. Но пока Июнь

кровавит нос, и все дела – хоть плюнь,

и вот он, кнут, и пряника не купишь...

 

Всевышний, сохрани от тупика!
Сомнениям и страхам дав пинка,

шагну в июль, слагая пальцы в кукиш.

 

14

Шагну в июль, слагая пальцы в кукиш, –

не сглазить бы какую из свобод!
Пусть судорогой календарь сведет,
но завтра ты не «Беломор» закуришь,

 

не двинешься с метлою вдоль суббот,
плодов экспроприации не вкусишь,
к партийным сутенерам в потаскухи
не пригребешь, в крови нашедши брод...

 

Мой атеист, помолимся совместно

за души тех, кто зачат был от Мести,

за ржавь теорий и за тлен вериг...

 

И наливай, пока не выбрал пепси! –

Зато потом какая будет песня!
Грядет Июнь, жестокий, словно ринг...

 

15

Грядет Июнь, жестокий, словно ринг...
Предчувствую судьбинушки нокаут.
Друзья в широты отпускные канут,
и недруги схлестнутся на пари:

 

куда, когда и сколько раз мне падать,
в какие дебри и в какую грязь...
Покажется ромашкин желтый глаз
последней вспышкой гаснущей лампады...

 

Пойду на блеф: ни стона, ни мольбы,

мой долг непрошибаемою быть –

пусть лопнет эта публика от скуки!

 

Не первый, не последний мордобой...

Опять ничейной и почти собой

шагну в июль, слагая пальцы в кукиш.

 

3–10 июня 1996

 

 

 

ПОСТСКРИПТУМ

Венок сонетов

 

1

Не умещаясь ни в каком строю,
рискую быть, причем почти собою,
махнув рукой на сердца перебои
и царство белены в родном краю...

 

Что бытие? Мишень для нелюбовей
из пары фраз на выдохе скрою –

и миссию исполню не свою
в попытке стать своею для любого.

 

Незримый друг, прости, хандрит поэт:
в провинции противоядий нет
от слякоти и слепоты куриной, –

 

взлететь кургана выше не дано...
Отдушина была однажды, но –

ищу себе балкон поаварийней.

 

2

Ищу себе балкон поаварийней –

душа сама находит прошлый век...
Благослови, провинция, побег,

возвысившись над сущностью звериной

 

своих трущоб, своих базарных мекк!

Не подстилай ни сена, ни перины

(жаль, Дон во льду, а я не Катерина),

не ройся в закромах своих аптек...

 

Решать ему, фатальному балкону,
как дальше быть с моей судьбой посконной.
Что толку в указующем персте?

 

Душа – она не может как на ринге...

Ей проще прикоснуться к высоте,

инстинкты с предрассудками отринув.

 

3

Инстинкты с предрассудками отринув,
легко глядеть на сгусток суеты:
мой город, неужели это ты,
меня лишивший голоса и крыльев?!

 

На крыше развлекаются коты,
почуяв март. Березам-балеринам

на сцене сквера не хватает грима,
но при серьгах на фоне наготы –

 

всеобщей, грязной, – их свеченье мило...

Часть панорамы копотью размыло,
но все ж Весна попала в колею.

 

А я никак... И потому над чернью
оскаленной низины предвечерней
судьбу пытаю, стоя на краю...

 

4

Судьбу пытаю, стоя на краю, –

но этот край прочнее всех подмостков –

щелястых, обесславленных, промозглых,
с которых откровенья в бездну лью

 

и думаю: «А чем я лучше Моськи?»

Однако что-то держит плоть мою...

Сатин пространства вряд ли раскрою:

сих стен ваятель явно был заморским!

 

Мне надо было выбрать новострой,

где созидает соцтруда герой

свои потенциальные руины...

 

От обезьяны – рушащая рать.

Творцы – от Бога. Им ли не страдать?
Как беззащитны мы, собрат старинный!

 

5

Как беззащитны мы, собрат старинный!
Чем выжили – неведомо пока...
Таким, как мы, хватает сквозняка,

чтоб сорок дней струиться стеарину.

 

Средь инея качаемся слегка,

но полнимся достоинством орлиным...
Фонарь закрыл стеклянной пелериной

свой бледный лик... Зажмурились века...

 

О, сколько вас, заждавшихся финала!
Зазря закат окрашен в цвет фингала –

свивает фигой то, на чем стою...

 

Пар изо рта и дым застыли нимбом,

и созерцает ангел им хранимых,

облокотясь на вешнюю струю.

 

6

Облокотясь на вешнюю струю,
создам и я иллюзию опоры.
...С панели долетают разговоры

о том о сем... о баюшки-баю...

 

Куда настырней жалоба забора

в надежде, что однажды воспою

его и неподсудную скамью,
любовь дворняг и ребер переборы...

 

Не мой сюжет. Пусть лучше за перо
берется обмальвиненный Пьеро,

очередную куклу не дотискав...

 

Прикосновенью тела к острию

предпочитаю эту степень риска:
одной ногой в аду, другой – в раю...

 

7
Одной ногой в аду, другой – в раю
не первой, не последней пребываю –

и слышу то, что не угодно раю,
и вижу то, что любо холую...

 

В какой-то миг себя переиграю

и ощущенье воли затаю

битком и впрок... О город! Хлябь твою

не вычистить, пока все хаты с краю,

 

а центр как Янус – до того двулик:
хоть каждой клеткой перейди на крик,
не вырвешься из городской быстрины...

 

Абсурда кладезь! Трусости желе!
...Но храм открыт, и бродит хмель в земле,
а в небе тучка с профилем Марины...

 

8

А в небе тучка с профилем Марины –

пресветлый лик неведомой Руси –

советует: «Прощенья не проси!
Палач все тот же, мы – неповторимы...»

 

Спущусь, кровососущих не взбесив.
Так манекен в пустующей витрине

соседствует с плеядой комариной:
тож человек, а вот поди вкуси!..

 

Не показались небеса с овчину.

Зато из пальца высосать причину

горазд и волен каждый идиот –

 

провинции не занимать оскомин!

И мне ль гадать, по поводу какому
в окне напротив жаркий спор идет?..

 

9

В окне напротив жаркий спор идет:
мат-перемат... тела полуодеты...
Похоже, что судилищу поэта
настал непредсказуемый черед.

 

Хрустит стекло. Штанишки мочат дети.
Уже толпа торопит, а не ждет...
Спасенья шанс? – Ну что ты, не грядет,

когда такой изысканный свидетель!

 

Прощай, балкон. Спасибо за тепло.
На публику опять не повезло.
...Не верится, что спорили когда-то

 

бесформенная баба и урод,
серийный жлоб и бездарь бородатый,

куда и как все это упадет...

 

10.
Куда и как все это упадет?
А никуда. Не время, чтобы падать.
Сестрой свечи, лучины и лампады

еще не всех любовей яд и мед

 

до дна испиты, и не все каскады
разладов, срезов, сдвигов и хлопот
владели сердцем. Дел невпроворот
на всех семи кругах земного ада...

 

Каким он был, с Голгофы местной спуск?

Лист памяти моей остался пуст,

и сочинять не стоит небылицы.

 

Неужто это лишь позавчера? –

в предел и беспределицу игра

и предвкушенье зрелища на лицах...

 

11

И предвкушенье зрелища на лицах
приходится обманывать порой:
все дежавю!.. Хохочет звездный рой,
и сумрак под ногами шевелится,

 

как павший бархат... Жути час второй...
Не лучше ли, воззрившись на столицу
и не позволив сердцу обозлиться,
послать к чертям весь этот «перестрой»?

 

Тем более весна – пора коррозий...
Напрасно угрожает вздох морозный
нашествием последних белых мух,

 

последних слез и предпоследних сплетен.

Необратимо сказано столетью:

«Увы, мы не расшиблись в прах и пух...»

 

12

Увы, мы не расшиблись в прах и пух –

исполнил Рок Всевышнего постскриптум.
Звучать в крови Гварнериевым скрипкам
предписано средь свалки нескладух!

 

Улыбку примостив к зубовным скрипам,
карабкаться придется из разрух

и выбирать девятое из двух...
(Бессмертье у разбитого корыта?)

 

И вновь не отряхнуться от ночей

прокуренных. И к музыке ничьей
не притулить тональности мажорной –

 

венок надежд от холода пожух,

скрежещет явь безжалостно, как жернов, –

но с той поры перехватило дух...

 

13

Но с той поры перехватило дух
не только мне... Поклонник-невидимка
цветы морозил в предзакатной дымке,
весь обратившись в зрение и слух.

 

Себе казался мавром трижды диким,
когда душил свой собственный треух...
О ревность! На твоих дрожжах не вспух
лишь только мертвый... Не люблю гвоздики!

 

И тех, кто гонит в кухню, не люблю.
Итожьте шансы, равные нулю,

ты, мой плебей, и ты, чужой патриций!

 

Хоть всяк из вас отчаяньем клеймен,

не вспомнить ваших тел, страстей, имен,
как будто бы полет все длится, длится...


14

Как будто бы полет все длится, длится...
И я звучу – на грани срыва длюсь,
роняя вниз провинциальный блюз
без всякого желанья приземлиться.

 

Кумиров тьма, но что-то не молюсь.
Другую тьму короблю вспышкой блица,
вкушая риск и не боясь облиться
всей мерзостью, что накопила Русь...

 

Не Бог подставил ей чужие сани!

Ваять свои в альянсе с небесами

не зря на долю выпало мою.

 

Хватило бы постскриптума судьбины –

и мне, и всем, кто вверил крыльям спины,
не умещаясь ни в каком строю.

 

15

Не умещаясь ни в каком строю,
ищу себе балкон – поаварийней...
Инстинкты с предрассудками отринув,
судьбу пытаю, стоя на краю.

 

Как беззащитны мы, собрат старинный!
Облокотясь на вешнюю струю,
одной ногой в аду, другой – в раю...
А в небе тучка с профилем Марины...

 

В окне напротив жаркий спор идет,

куда и как все это упадет...

И предвкушенье зрелища на лицах...

 

Увы, мы не расшиблись в прах и пух.

Но с той поры перехватило дух,

как будто бы полет все длится, длится...

 

1988–1991

 

 

 

ПОДСВЕЧНИК

Венок сонетов

 

15.

Не та свеча, чтоб ей такой подсвечник 

в ночи единой предложил союз... 

И ночь не та. И вместо танго – блюз 

о том, что март с бессонницей повенчан...

Но ты – не Рим у ног, а я – не Русь, 

твердящая канон «еще не вечер»:

во времени, где ты увековечен, 

по бронзовому склону не прольюсь!..

Распахивает полы ностальгия:

не та весна, подсвечники другие 

пророчит мне – четырежды не те...

К чему бы сны? – В них бронза то и дело, 

а в ней трепещет восковое тело 

во всей своей плакучей наготе.

 

1.

Не та свеча, чтоб ей Такой Подсвечник.

Попроще бы, поплоще, поскромней... 

Коварствует весна – и черт бы с ней, 

когда бы сердцу не нанес увечья

Амур шкодливый (или Амадей?..) 

Но выдохнули губы шепот вешний –

и жизни вдох почувствовали вещи, 

и лысины вспотели у камней!

Очнись и ты, мой неприступный бонза, 

соприкоснись одеждой, кожей, бронзой 

и обалдей от щебетанья муз:

«Взгляни, когда подобное бывало?–

Фонарный фаллос лунному овалу 

в ночи единой предложил союз!»

 

2.

В ночи единой предложил союз

не мне отнюдь – породистой толстухе,

у коей три карата в каждом ухе

и царственная сыпь жемчужных бус...

Не слишком-то купец, но все же ухарь, 

хоть не Брюс Ли и не Уиллис Брюс, 

я за тебя, возможно, поборюсь,–

что, впрочем, как борьба с липучкой мухи.

На те же грабли наступать на кой?

Заманчиво махнуть на все рукой

и створками открытья душу стиснуть:

коль не любил – уже не разлюблюсь... 

Опять как на заезженной пластинке:

и ночь не та, и вместо танго – блюз.

 

3.

И ночь не та. И вместо танго блюз, 

которому надсадно вторят стены, 

коты, менты, сирены... И не с теми 

вселенской обнаженностью делюсь...

Вот если бы осилить школу стервы, 

купюрами заткнув сердечный шлюз!–

В любви к себе единственной продлюсь 

не только принадлежностью постельной.

Всегда есть выбор: можно и овцой

на жертвенный алтарь ли, в торт лицом...

Не сбыться мне ни стервой, ни овечкой,–

ты видишь, на свечу светлее ночь?..

Жаль, догадаться бронзовым невмочь

о том, что март с бессонницей повенчан.

 

4.

О том, что март с бессонницей повенчан, 

наслышан каждый психотерапевт. 

Но как необъяснимое воспеть 

на языке инстинктов человечьих?

Как эту суть не обесценить впредь, 

дары предчувствий обменяв на вечность?..

Занудливая проза в теле ветхом 

советует в две дырочки сопеть,

блюсти, поститься, соблюдать, беречься, 

желательно не путать части речи, 

в итоге не растаю, не сотрусь...

Тогда все будет – в параллельном мире –

и ты, и я, и в черепушках мирра.... 

Но ты не Рим у ног, а я – не Русь.

 

5.

Но ты – не Рим у ног, а я не Русь, 

мы просто ограничены телами, 

углами и т.д. И в этой драме 

отстреливать виновных не берусь:

бессмысленно! Я поклоняюсь Ламе, 

ты плавишься от пламенных марусь... 

На членство ли, на член не обопрусь,

обласкан будешь ты или облаян.

Ну – бронза. Ну, карьера из карьер. 

А дальше что? Воткнешься в интерьер 

себе подобных, к роскоши доверчив...

Я не ребро, а ты не мой Адам. 

Авось, тебе обломится мадам, 

твердящая канон «еще не вечер».

 

6.

Твердящая канон «еще не вечер»

прозрела вдруг, а в небесах темно,

у винной бочки обнажилось дно,

у Купидона пообтерся венчик,

насильники и жертвы заодно,

вращаются в гробах Бизе и Верди,

«иди ты на фуй» – как «ариведерчи»,

и в душах вечер беспросветный, но

остались тараканы и поэты –

поэтам бы ценителей при этом, 

чтоб не метали бисер в пятаки 

на фоне хлева или чебуречной... 

Остались пузыри и пузырьки 

во времени, где ты увековечен.

 

7.

Во времени, где ты увековечен, 

пространство плотно плотью обросло:

древнейшее на взлете ремесло, 

и пенисы указывают вектор,

кому куда, во благо или зло... 

А Эрос перегрузкой искалечен –

он действует, как мастер дел заплечных, 

оп-ля! – и сексом голову снесло!..

Ты популярен, ласковый мерзавец, 

любитель рандеву и пышных задниц, 

секс-символ девяностых, полный плюс...

То время, унесенное в авоське, 

доныне здесь. Увы, безвольным воском 

по бронзовому склону не прольюсь.

 

8.

По бронзовому склону не прольюсь, –

предпочитаю возлежать на склоне 

античном, розмарином окаймленном, 

и чтобы все чужие – мимо луз!

Какой-нибудь разносчик «пепероне» 

раскроет створки рта – почти моллюск, –

пусть думает, что облаку молюсь 

(к тому же, сэкономит на кондоме).

Лист фиговый, повязка, шкура, пять, 

три, две, одна, как будто время вспять,

и снова лист, и вот опять нагие,

потом дубина. И умрет Парнас. 

В какие дали посылая нас, 

распахивает полы Ностальгия?

 

9.

Распахивает полы Ностальгия –

а там сукно, вельвет и секса нет. 

Там не казался фаллосом кларнет, 

и женской грудью не вздымались гири.

Там бляди одевались в партбилет, 

а прочие вкушали аллергию, 

и за вагину диссиденты гибли 

(а вам слабо?). Зато какой балет!

(сбегал по одному и всем составом) 

Зато какой портвейн владел устами! 

(Муж и жена? – Герасим и Муму!)

Вы где, воспоминанья дорогие? 

Ни там, ни тут. Нет «как» и «почему».

Не та весна. Подсвечники другие.

 

10.

Не та весна подсвечники другие 

подсовывает снова и опять, 

и хочется порой не устоять 

под натиском. О, Гименея гимны! –

доколь в ночи сонетами стенать, 

не покоряясь вешней литургии? 

Поверить бы в намеренья благие, 

чтоб в бога, душу и природу-мать,

пардон, короче, попросту отдаться

лицу с пропиской франко-шведско-датской

и ощутить ладони на хребте

с железными когтями хэппи-энда...

А тут весна сплошные секонд хэнды

пророчит мне – четырежды не те.

 

11.

Пророчит мне четырежды не те 

фонтаны страсти некая колдунья... 

На подступах к себе, однако, дули;

все больше «от винта», чем «на винте».

Проигрывая даже вечной дуре, 

приобретаешь опыт каратэ:

не утони по копчик в красоте, 

не жди, свеча, когда тебя задует

банальнейшее откровенье губ...

Кто он? – не пуп земли, а просто пуп,

однажды перевязанный умело,

а потому не стерся до сих пор.

(А может, стерся, и сменился пол)...

К чему бы сны? В них бронза то и дело

 

12.

К чему бы сны? – В них бронза то и дело,

а может, это просто сплава цвет, 

натянутый на кожаный корсет 

до стона, до оргазма, до предела?

А может, это просто Марса свет, 

упавший на плечо осиротело,

придав герою бронзовый оттенок, 

неопалимый суетой сует...

А может, это цвет сухой листвы,

которую спиной подмяли вы,

чтоб тайну разглашать не улетела...

Лукавствую, иллюзии верша:

мерещится залетная душа, 

а в ней трепещет восковое тело.

 

13.

«А в ней трепещет восковое тело», –

сказал Амур и, как последний штрих 

к безумному роману для двоих, 

свечу доверил бронзе скороспелой...

Не то Амур попался полный псих, 

не то двоим молва осточертела, 

но в тот момент, когда сгустились тени, 

из-под венца как ветром сдуло их.

Вы видели когда-нибудь понурых, 

сопливых и зареванных амуров?–

Мишени облажались тет-а-тет,

прозрели, охладели, разбежались... 

А надо было надавить на жалость 

во всей своей плакучей наготе!

 

14.

Во всей своей плакучей наготе 

на обозренье окон сквозняковых 

я предрассудков сбросила оковы 

и разлеглась – наброском на холсте.

Но взмыленный эффектом парниковым

не оживил одну из Галатей!

От перспективы дальней оголтев,

он впредь к холсту другому припаркован.

Не важно, что не стоит свеч игра,–

зато шедевры капают с пера, 

пока разлука двигателем вечным

вращает миксер с дискотекой тел... 

Кому-то снова март прошелестел:

«Не та свеча, чтоб ей такой подсвечник».

 

 

 

 «ЧЕРНОКНИЖНИЦА»

        венок сонетов

 1.

Тащила тощий зад по жизни я,

гордыней и строптивостью грешила,

на трудовые будни и вершины,

на правила и праздники плюя,

 

а также на «тузов», их жен в шиншилах,

на гимн из репродуктора с ранья...

«Антипатриотичная свинья»

осиное гнездо разворошила –

 

и началось... В каких теперь краях

ужаленная задница твоя,

мон шер ами? И на каком из пляжей

 

вкушаешь неземную благодать?..

Не всем же средь полыни куковать,

как правило, от лажи и до лажи...

 

 2.

Как правило, от лажи и до лажи

бывает промежуток небольшой,

где как-то беспричинно хорошо,

и каждый острый угол как бы сглажен:

 

не важно, чем – на ухе ли лапшой,

наличием самца и кобеляжа,

отрезом на бикини или даже

прохожим с бодуна и голышом...

 

О, дивный миг! – но это не надолго,

с такой-то кармой ширпотреб не догма, –

предпочитает сердце эксклюзив,

 

а разум не приемлет камуфляжа...

Кого бы интеллектом поразить

на фоне богомерзкого коллажа?..

 

 3.

...На фоне богомерзкого коллажа

топорщились хвосты очередей,

на чемоданах ёрзал иудей,

вопросом донимаемый «когда же?»

 

Пространство сутенеров и блядей,

уродов и насильников со стажем

стояло у грядущего на страже –

покорно за халдеем шел халдей

 

на выборы, на выпивку и на фуй...

А вы о чем? – анапест, амфибрахий,

культура, всепрощение, семья...

 

О нежно обожаемое гетто!

Ушли из бытия интеллигенты,

блаженного не зная бытия...

 

 4.

Блаженного не зная бытия,

романтику искала одержимо

и выпускала из бутылок джиннов,

своих анкетных данных не тая.

 

Рвала себе, певцам и скрипкам жилы,

а слушали – алкая и жуя...

Потом рыдала осень в три ручья,

и стукачи под окнами кружили;

 

потом копала молча перегной...

Так просто было стать невыездной –

один звонок – и мир обеззаражен!..

 

Казалось бы, ни милого, ни сил,

и остеохондроз перекосил...

И вдруг – лечу! И джинс на фюзеляже...

 

 5.

И вдруг – лечу, и джинс на фюзеляже...

Пою тебе осанну, сэконд-хэнд!

Летим со мной, позавчерашний кент,–

на облаке божественно возляжем...

 

Пардон, полковник, ты сегодня мент,

насквозь и глубже вылизан-приглажен...

А на душе становится все гаже

от встречи к встрече...Вот где не джаз-бэнд,

 

а полковая медь и жажда строя! –

на первое «ложись!» и на второе

служебных шин в посадке колея...

 

Вперед и ввысь от близости неблизкой!

Прости, что пацифистка-журналистка

не скована законами жулья...

 

 6.

Не скована законами жулья

отныне разве что шальная муза,

хранящая на курточке кургузой

соломинки июльского жнивья,

 

автографы испанца и француза,

и лунную дорожку забытья...

Она влетит, струясь или струя

какой-то бред про лиру и санузел,

 

потом швырнет короткое «не спи!»–

и прорастет в полыневой степи

мой белый стих, на шампиньон похожий,

 

как беззащитный мальчик для битья...

И грибника морально уничтожит

магическая лексика моя...

 

 7.

Магическая лексика моя

слагается из толкований Даля,

чувствительных к ментальности миндалин

и откровений битого бабья;

 

из эха по булыжнику сандалий

и памятки «чужая и ничья»,

из нежеланья петь для дурачья

и нехотенья славы запоздалой...

 

Писать иль не писать? – вот в чем вопрос.

Когда скелет скитаньями оброс,

нет надобы отхлебывать их фляжки,

 

чтоб выписать на сердце, на судьбе

историю про «Каменную б...»! *

Не потому ль не хлопают по ляжкам?..

              *( см. поэму "Каменная баба")           

 

 8.

Не потому ль не хлопают по ляжкам,

что не находят места таковых?

Ну, ладно, не укрыть собой двоих

и не осилить формы неваляшки;

 

наличие оценит только псих

и психотерапевта стул вальяжный

у столика с ореховым грильяжем...

Но то, что есть, – касалось рук твоих,

 

меня сменивший на другую особь

(Доныне ты... как сквозь цветенье – осень,

как часть татуировки на культе)...

 

А вот и кризис – яблочко раздора!

Доходом озабоченные взоры

не лепятся к губам и декольте...

 

 9.

Не лепятся к губам и декольте

ни поцелуй, ни кодекс уголовный,

но лепится заката взгляд воловий

и ветра вздох, что сдох не долетев...

 

Но лепится (и тонус тут же сломлен!)

пух тополей, и в этой лепоте

припоминаю маму, всех чертей

и город с аллергичной родословной...

 

Но тополю плевать на мой помин:

попробуй доказать, что не пингвин

впотьмах твой черно-белый стиль облапал...

 

Прибита смехом к липкой духоте? –

не доросли до Понтия Пилата

ни эти арлекины и ни те...

 

 10.

Ни эти арлекины и ни те

не впечатляют замыслом и действом.

(Зато, где пьют – любой из них брандмейстер

с потертым шлангом при своем кусте...)

 

Контуженные пионерским детством,

застенчивые грызуны ногтей

не знают, что такое «на щите»,

но знают, как в раба переодеться.

 

Они спалить готовы шапито,

до колики доказывая, что

в их колике виновны иудеи...

 

Их дело – трёп, с едой ли, без еды,

и на скамейках греют им зады

обложечные глянцевые денди...

 

 11.

Обложечные глянцевые денди –

не слишком-то убойный эталон.

Восьмой десяток лет Ален Делон –

вот это да! А вы куда, халдеи?

 

Кто вам сказал, что в предках Аполлон?

Кто пенис силиконовый приделал?

Обнажены отнюдь не за идею,

и млеют между греческих колонн

 

не ваши ли заманчивые виллы...

Разделись бы задаром – удивили.

Я не ханжа, но кое-что скребет:

 

не для меня попахивает блядством

нагая россыпь ваших инсталляций –

не до меня в последствиях свобод...

 

 12.

Не до меня в последствиях свобод –

купюры, туры, предки, безупречность,

китайцы, части тела, части речи,

ням-ням, пиф-паф, падение за борт,

 

буль-буль, питбуль, богема, не с кем, нечем,

граница, пицца, Ницца, в бомбе болт,

«субару», бары, сумерки суббот,

алмазы, базы, стразы, плечи, свечи,

 

тоска, фиаско, маска, злоба, злость...

А времечко по фэйсу растеклось

бесформенно, грешно, одутловато –

 

уже не прототип, но антипод...

И никого в шкафу и под кроватью –

все заняты, разыскивая брод.

 

 13.

Все заняты, разыскивая брод,

а я нашла – давно и безоглядно,

ведомая не то звездой Полярной,

не то юнцом, воды набравшим в рот...

 

В итоге все не так, и все не ладно,

и две сплошных диктуют поворот...

А Макаревич про «сначала» врет –

по ртам размазан зайчик мармеладный...

 

Пришлось захлопнуть на замок и впрок

свой недопонимаемый мирок,

где только книг шипы да кот-бездельник...

 

Здесь я во всем. А в чем сегодня ты? –

с моей неразличимо высоты,

кто в паводке дерьма, кто в море денег...

 

 14.

Кто – в паводке дерьма, кто – в море денег,

а ведь недавно были все равны,

носили «Большевичкины» штаны,

и лапали одних и тех же девок,

 

и видели тождественные сны,

в которых не случался понедельник...

И вот одни – на скорости предельной,

когда другие – ой, наны-наны...

 

А я ни с кем, ни с чем и воздержалась

от искушенья надавить на жалость –

облом еще не тема для нытья...

 

Поснусь на Капри... Лобстеры, омары...

Все было не со мной! В чужих кошмарах

тащила тощий зад по жизни я...

 

 15.

Тащила тощий зад по жизни я –

как правило, от лажи и до лажи,

на фоне богомерзкого коллажа

блаженного не зная бытия...

 

И вдруг – лечу! И джинс на фюзеляже.

Не скована законами жулья

магическая лексика моя –

не потому ль не хлопают по ляжкам,

 

не лепятся к губам и декольте

ни эти, арлекины, и ни те,

обложечные глянцевые денди?

 

Не до меня в последствиях свобод,

все заняты, разыскивая брод,–

кто в паводке дерьма, кто в море денег.

 

 5–8 ноября 2010г.

 

__________________________________

© Леончик Элеонора Раймондовна

 

Предсказуемость планетарной эволюции
Эволюционный ракурс рассмотрения будущего позволит логически связать историю, настоящее и необычные проявления...
Мегапроекты нанокосмоса
Статья о тенденциях в российских космических программах на основе материалов двух симпозиумов в Калуге
Интернет-издание года
© 2004 relga.ru. Все права защищены. Разработка и поддержка сайта: медиа-агентство design maximum