Главная
Главная
О журнале
О журнале
Архив
Архив
Авторы
Авторы
Контакты
Контакты
Поиск
Поиск
От последней империи к республике. Русская история в новой системе координа...
Рассуждения экономиста, историка, социолога об исторических и социально-политич...
№04
(357)
20.03.2019
Культура
ДВЕ  ИННЫ. Из размышлений о  русской поэзии ХХ века 
(№18 [256] 15.12.2012)
Автор:  Иза Кресикова
 Иза Кресикова

    Две Инны. Две русских поэтессы. Два голоса русского двадцатого века и начала двадцать первого. Две Инны как Инна-мать и Инна-дочь – по возрасту. Мать и дочь непохожие  голосами. Потому что голос Инны-матери – голос еще длящейся пушкинской гармонии, витающей в воздухе. И это - в воздухе, еще не так давно пропитанном дымом войны, смерти, крови. Потом - сдавленном  невидимой  тяжестью. Невидимые глазу оковы, и - вдох и выдох затруднены. Мысли жгут, и руки с пером не ведают счастья свободы. И все-таки она удерживала и удерживает красоту этой гармонии возвышенно и обреченно-терпеливо.          

     Голос Инны-дочери (как сказано, не по родству, а по времени звучания голосов) это смелый, своевольный, непокорный голос контрапунктной дерзкой гармонии – гармонии времени, в которое она родилась и которое звучит в ней самой. Она, наверное, и «Яблочко-песню» могла бы держать в зубах на-скаку и на-рысях в далекие годы, хотя та музыка тоже совсем другая. Думается, родись Пушкин в конце русского двадцатого века с его чутьем звуков и красок эпохи, в которой надо жить, он тоже привнес бы в свою поэзию все обрывы и перепады страстей нового времени, его неблагозвучия то ритмов, то слов. Ведь он смело  изменил в своё время русский стих, доставшийся ему от предшественников. Первым реформатором русской поэтической речи был Тредиаковский (что бы ни говорили о нем поэты и литераторы). Потом явились первые великие: Ломоносов, Державин… Но с Пушкиным вошла в жизнь свободная и благородная красота поэзии! Так что прав тот, кто не боится и самим собою быть, и быть «у времени в плену» - одновременно.                                                                                                                                                            

      Древо поэтической речи раскидывается во все стороны, то цветет, то отцветает. Приходят ветры, холода, штормы, оттепели. Меняется климат. И деревья тоже, ибо они живые. Но гармонические корни поэтического древа Инны Лиснянской так сильны, что никакие холодные ветры не нарушили ее трепетного, печального, но в то же время иронично-упрямого голоса классической постановки. К тому же она писала и пишет, то восклицая, то смиряясь, не только о себе и за себя, а за всех и обо всех вокруг. Это не заявлено, это чувствуется. Потом она запечатывает послание в бутылку («Бутылка с запиской») и отправляет ее в море жизни. Кричит: - Не ищите! Но «Бутылка» такова, что ее «вылавливают» и «вылавливают», и те, что выловили, читают записку, как собственные  исповеди, что не смогли написать сами:  

                                                 Я ни в чьей не нуждаюсь защите

                                                 И ни в чьей не нуждаюсь подмоге –

                                                 Не ищите меня, не ищите,

                                                 На себя же наткнетесь в итоге.    

      И век-волкодав ей всё кидался на плечи, как не очень далекому собрату, которого и задушил. Инна уцелела:  волкодав постарел, зубы стерлись, челюсти не сомкнулись. Но всё же в письме другу она пишет:

                                                   И воздух делится в Москве на ост и вест,

                                                   И слезы лью, уже не зная,

                                                   Где лист березовый, где ордер на арест,

                                                   Где лист, где виза выездная.

Или вот так:

                          Я перестала быть. Но рано утром встану,

                          Чтоб как-нибудь попасть в столичный «Океан»,

                           В продаже карп живой, и я его достану,

                           И всех я обзвоню, и каждый будет зван.

                           Кастрюлю устелю кожуркою от лука, -

                           Блестящ его навар, как солнце в серебре,

                           И вряд ли кто поймет, что нет во мне ни звука

                           И что справляю я поминки по себе.

    Отчаянье?  Да нет – печальная самоирония и трагичная трезвость. И с этой самоиронией она пытается приписать себе стандартность и банальность, в которую ни один читатель не поверит. Он поймет (из её стихов), что в мире, к сожалению, рядом  с прекрасной банальностью добра так мучительна банальность бесчеловечности. И эти мысли, оказывается, - какая горечь! - тоже банальны:  

                              Как свет и тьма, как щедрость и стяжательство,

                              Как листопад – предвестник снегопада.

                              Да, вот еще! – как братство и предательство…

                              Не гнись, мой крест, светись, моя лампада. 

В последней строчке скрытая сила стойкого терпения и всегда завуалированной воли.

Такие стороны, вернее качества натуры Инны Лиснянской, видимо, невольно  фиксируются ею во многих стихах. Стоя на берегу туманного Финского залива, она думает:

                                      Забудь, душа, что ты ранима,

                                      Забудь, что ты гонима,

                                      Прими туман, как побратима,

                                      Отеческого дыма.

Пришли  девяностые  с новыми беззакониями, но, терпеливая и стойкая, она всё же старых обид забыть не может, хотя уговаривает – забудь!

                                                     Рожденная при беззаконностях,

                                                     Ударенная под дых,

                                                     Я думаю об отвлеченностях

                                                     И фактами делаю их.

Какие отвлеченности! Разве это отвлеченности? :

                                                      Я в русский снег и в русский слог

                                                      Вросла – и нету выхода, -

                                                      Сама я отдалась в залог

                                                      От вдоха и до выдоха!.

Отдалась в залог России немилостивой, но единственной, уж какой она есть. И не стала выдумывать, что «Не надо заводить архива, Над рукописями трястись»! Потому что знает, что ее стихам суждено остаться, им надо остаться - в них голоса многих, не сумевших записать…:

                                             Неужто от всей бытовой суматохи,

                                             От вечной любви и от всех передряг

                                             Останется в цепких руках у эпохи

                                             Лишь эта трехслойная кипа бумаг –

                                             Стихи, за которые мне не платили,

                                             Счета, по которым исправно плачу…

В таких строках тоже что-то от Пушкина, знавшего, чем любезен он будет народу и что «весь я не умру». Гармония  личности обязательно ощущается за гармонией мысли и гармонией поэтической речи. Разделяя общую участь, всеобщую жизнь, она в то же время понимает, что своими стихами она вырывается из толпы, не могущей высказаться:

                                           Я вырвалась из общего котла,

                                           Из-под чугунной крышки воспарила…

Правда, Пушкин в диалоге «Поэт и толпа» воскликнул «Не для житейского волненья, Не для корысти, не для битв, Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв». Но в обстоятельствах жизни Инны Лиснянской было не до звуков сладких и, как истинный поэт, она исполнила свой несладкий долг. Как истинно русский поэт, она бывает печальна до уничижения:

                                                  Я пишу никому, потому что сама я никто,

                                                  Я пишу никуда, потому что сама я нигде,

                                                  А как вспомню про страх и про совесть, про это и то, -

                                                  Пузыри на воде, пузыри, пузыри на воде…  

Это Блок отзывается со своими «пузырями», а Лиснянская снова твердеет, как кремень, в  убежденности правоты своей необщей тропы поэта:

                                                   И для тупицы нет секрета,

                                                   Что не найти одной тропы

                                                   Инакомыслию поэта

                                                   С единомыслием толпы.

Но гармония,  как оберег, обтекает её жизнь строками стихов с улыбчивой и грустной самоиронией:

                            Что делать?- спросила у Жизни, - сказала: умри!

                            Что делать? – спросила у Смерти – сказала: живи!

                            Чтоб что-нибудь делать, в духовке сушу сухари,

                             А дождь за окном как мерцающий трепет в крови

                            ………………………………………………………..

                            Я ангелу плачусь, но тут же приходит другой,

                            Меж нами я воздух крещу обожженной рукой.

                            Мне кажется ночь – это уголь сгоревшей зари,

                            А это сгорели в духовке мои сухари.

 

Поэзия Инны Лиснянской  есть прекрасная печальная самоирония, из-под которой тайком поглядывает язвительное смирение. 

       Вот уж двадцать первый век пришел с совсем иной сутью общей жизни, с вывернутым наизнанку злом и добром. Но по-прежнему нехватает воздуха для других смыслов поэтической речи Инны Лиснянской, и интонация её не изменилась:

                                            Эта безумная страсть к музыке слова

                                            Влажным дыханьем телесную страсть гасила.

                                            Кто же создал меня для житья такого,

                                            Чтобы я жестко спала, хотя мягко стелила? 


                                                                           *

 

         Инна Кабыш – другое поколение. Даже поколение через поколение, если вычислять поколения поэтов по десятилетиям. Однако, как уже сказано, она годится в дочери Инне Лиснянской – по возрасту. Своевольной дочери, дерзкой, насмешливой. У неё вольные мысли на вольном языке, а традиция русского классического стиха всё равно, как невидимый стержень, держит её самовольные строки. Она родилась тогда, когда Инна старшая уже давно писала свои гармоничные и талантливые стихи с трагичным привкусом и лукавым смирением. Это были шестидесятые-семидесятые ХХ-го железного. Блок сказал: «девятнадцатый, железный», но он ведь подхватил мысль Баратынского. Но железо в двадцатом, железо, да еще кровавое, так гремело, так бренчало – что перед этим ужасом девятнадцатый! Кроме железа гремели и скрипели все металлы, задействованные человеком и на земле, и в Космосе. И крылья у муз были уже не те, что раньше, не из трепетных материалов. И дудочки тоже. Поэтому стихи Инны младшей, воспроизводящие ее смелые, вольные, не камерные мысли, обрели новую контрапунктную гармонию – и звуков-слов, и мыслей-слов. И стала поэзия  натуралистичнее, жестче, колючее, с вызовом, с фрондой, быть может. И откровенно, и умышленно  приземленнее и беспощаднее к красивостям. Как и все пишущие вокруг, она дышала воздухом постмодернизма.Но ее физиология сильнее яда этого агрессивного стиля. Добрую долю яда её натура превращает в нечто вроде биоэнергии, с которой стихи плэтессы обретают индивидуальные  форму, окраску (интонацию), зигзаг мысли:                            .                                                           

                                                    У, Москва, калита татарская:

                                                     и послушлива, да хитра,

                                                     сучий хвост, борода боярская,

                                                     сваха, пьяненькая с утра.

                                                      Полуцарская, полуханская,

                                                      Полугород, полусело,

                                                      разношёрстная моя, хамская:

                                                      зла, как зверь, да красна зело.

                                                      ………………………………….

                                                      Верит каждому бесу на слово –

                                                      и не верит чужим слезам:

                                                      Магдалина, Катюша Маслова,

                                                      вся открытая небесам.

                                                      И земле. Потому – столичная,

                                                      то есть общая, как котёл.

                                                      Моя бедная, моя личная,

                                                      мой роддом, мой дурдом, мой стол…

 

Прокричала и… от всего этого «звезда взошла во лбу» :

                                                      …мой третий глаз, всевидящее око,

                                                       моя планида до скончанья дней,

                                                       и если прежде было одиноко,

                                                       то станет так, что некуда одней.

 

                                                       И не моргнут глаза мои сухие,

                                                       когда в районе левого соска

                                                       в меня войдут неслабые стихии:

                                                       московский сленг и русская тоска.

Но это уже нотки старшей Инны. Ничего не поделать, она же русская поэтесса.

      Когда время в девяностые вовсе треснуло, и мы все из очень странного социализма провалились в жалкий и жестокий капитализм, Инна Кабыш в своей неподражаемой стихопрозе  (что не верлибры, не версе, не тургеневская проза в стихах! а свои особенные речитативы),  пишет точнее, чем сотни публицистов в кипах газет:

                                         Это закон русской жизни:

                                          возвращаться по кругу к тому,

                                          от чего ушел, внутри себя обернувшись на 180.

                                           И утверждать – там,

                                           где отрицал (Онегин).

                                           И отрицать – там,

                                           где утверждал (Татьяна).

                                           И возрождать то,

                                           что разрушили. И разрушать то,

                                            что наворотили…

     Ей больно, но она насмешничает, потому что любит всё и навороченное, и разрушенное – родное! Она любит по-лермонтовски – «странною любовью» и с лермонтовской «горечью и злостью». Не столько со злостью, сколько с любовной сатирой. То с жалостью, то с упреком, то с горечью.  А вот и диалог с Инной Лиснянской:

                                           Не была я гонимой, травимой и ссыльной

                                           (впрочем, всё может быть)…

                                           Даже если ты станешь богатой и сильной,

                                            я буду тебя любить.

Это о Родине. Совсем по-лермонтовски. Или вот так:

                                                      Дай хоть чего-нибудь,

                                                      Господи,

                                                      мыла, хлеба!

                                                      Родина – это путь

                                                      от СССР до неба! 

И на этом пути –  поэтов путь, где по Цветаевой «стезя гривастая, кривая», а у неё:

                                                     И всяк беспомощен и сир,

                                                     дамоклов рок на каждой вые.

                                                     Я посетила этот мир

                                                     в его минуты роковые.

                                                     …………………………..

                                                     И потому, что нет как нет

                                                     литературы не с натуры,

                                                     блажен безжалостный поэт,

                                                     кто книгу выдубил из шкуры

                                                     своей и пишет всё, что зрит:

                                                     безлюдье, мерзость запустенья,

                                                     чуму… И в нём огонь горит,

                                                      а вкруг – народ, зверьё, растенья.                                          

       Конечно, всё это – о себе. Так остро чувствуется, что её книги – из собственной шкуры, натянутой на необозначенных цитатах из классиков, и огонь её ощущается, что горит, освещая мерзость запустенья. И никуда от этого не деться – любить и писать стихи, а стихи, такие стихи! – это уже дело, а не просто слова, слова, слова… И в подкрепление своей любви, готовой к противостоянью мерзости, Инна Кабыш пишет свое, ставшее уже знаменитым стихотворенье про варенье, что кончается такой строфой:

                                                           Кто варит варенье в июле

                                                           в чаду на расплавленной кухне,

                                                           уж тот не уедет на Запад

                                                           и в Штаты не купит билет,

                                                           тот будет по мертвым сугробам

                                                           ползти на смородинный запах…

                                                           Кто варит варенье в России,

                                                           тот знает, что выхода нет.

Любить, когда выхода нет.

      Что бы ни говорили о Бродском, а камешек Инны как-то полетел в него. При жизни его, наверно, не долетел, но попрек остался в стихе с эпиграфом «…Долбаный Бродский…» (слова Д.Быкова). К кому обращен стих Инны – не уточнено, но при чтении думается об Иосифе Бродском:                                                                                                                                                                                                                                                                          

                                            Всякое царство берётся силой

                                            духа, ладоней, ног…

                                            Ты не умеешь любить, мой милый.

                                            А захотел бы – смог.

                                            ………………………………………..

                                            Может, обрящешь, что дорогое.

                                            Я же, пока не вер –

                                            нёшься, найду что любить другое.

                                            Родину, например.                  

   Не известно, как в обычной, повседневной бытовой жизни сопровождает Инну Кабыш ее поэтический дух, но он так силён для читателя её стихов, что невольно вспоминаются то Изольда с Тристаном, то Жанна Д’Арк, то амазонки, то русские комиссарши:                                                

                                                   Я знала, если баррикады

                                                   и рухнут, я не упаду –

                                                   я буду жить во тьме распада

                                                   и сыновей рожать в аду. 

                                                   Я буду жить при несвободе,

                                                   при страхе сделать лишний вдох,

                                                   при том царе, при том народе,

                                                   каких даст Бог.

   И читатель (тот, что  хорошо читал Пушкина) понимает, что она живет по Пушкину, оспорившему Чаадаева.

      И еще - ни евангелический Иисус, ни пастернаковский Гамлет не смогли так поступить с предлагаемой им чашей испытаний, как это сделала Инна Кабыш :

                                                   И на Твоё «Проси!» -

                                                   Выдохну, помолчавши:

                                                   «Чашу не проноси –

                                                    дай мне гортань по чаше…»

   Они были мужчинами, но не смогли. Хотя бы додуматься сказать такое! Пастернак не отступил от евангелического текста. Только она. Женщина, которая в конце концов скажет вот так, как говорят женщины:

                                       Я старости боялась хуже смерти:

                                       так рыба, житель вод, боится тверди:

                                       как ей вода, так мне нужна любовь…

 

                                        А в старости, когда остынет кровь,

                                        когда мой лоб избороздят морщины,

                                        когда меня разлюбят все мужчины

                                        и там, где розы рдели, будут мхи, -

                                        кто не предаст меня?

                                                                              Одни стихи.

    

      Вот и всё. Родина, любовь, стихи. Поэзия прекрасно-дерзкая, непокорная и возвышенная.                               

_______________________

© Кресикова Иза Адамовна 

Жизнь и судьба Хустино Фрутос Редондо
Воспоминание об испанском революционере Хустино Фрутос Редондо
Мотечкины истории о быте и нравах местных обитателей
Миниатюры о провинциальной жизни в Германии, написанные выходцем из СССР. Авторский юмор, ирония, а иногда и с...
Интернет-издание года
© 2004 relga.ru. Все права защищены. Разработка и поддержка сайта: медиа-агентство design maximum