Главная
Главная
О журнале
О журнале
Архив
Архив
Авторы
Авторы
Контакты
Контакты
Поиск
Поиск
Холодное лето 2020-го
Статья содержит краткий анализ экономических проблем в связи с эпидемией коронав...
№05
(373)
01.05.2020
Творчество
Откричавший цветок фламбуайна. Стихи
(№6 [262] 01.05.2013)
Автор: Михаил Анищенко
Михаил Анищенко

 

      Предваряя предыдущую публикацию стихов Михаила Всеволодовича Анищенко, я написал, что это поэт из породы создающих миры. Теперь настала пора усомниться в этом утверждении. Вполне вероятно, что дело обстоит как раз наоборот. Более чем вероятно, что в мироздании существует некая волновая структура, ищущая выход в материальный мир через образы и звуки. И она находит себе  человеческое существо, откликающееся на её призыв. В силу устройства своего мозга. В прошлом веке озвучил волну Сергей Есенин. Далее, в какой-то мере Николай Рубцов и Юрий Кузнецов. Тени которых призрачно витают в лирике Михаила Анищенко. Сейчас, когда его не стало, давление онемевшей космической энергии возрастает и следует ожидать появления нового аватары, кричащего от имени вселенной.

    Ну да, в стихах Михаила можно найти огрехи, когда он мечется в поисках исчезающей настройки, восстанавливая вручную утраченные при передаче сегменты. Неблагодарное это дело – переводить с вселенского на человеческий. Несоответствия и промахи неизбежны и досадны. Тем не менее, многие его стихи безупречны. 

И дело не в мастерстве поэта. Мастерство не столь самоценно, когда речь идёт о первородстве.

        

                                                                           Валерий Рыльцов

 

 

 

Волчица

Я пью вино, и стыну на пороге.
Моя, звезда, с ума бы не сойти!
Опять стоят все волки на дороге,
И все метели стонут на пути.

Почти погасли искры на калине,
Не отвечает вымученный чат;
Все телефоны в Чуровой Долине,
Как будто рыбы, бьются и молчат.

Не приходи! Ко мне не дозвониться.
А из села погасшего огня,
Ведет волков к околице волчица,
Уже пять лет влюбленная в меня.

Она во тьме не кланяется пулям,
Ей не дано от боли изнемочь;
Она не знает жалости к косулям,
В святой тоске, идущим через ночь.

 

Огонь

 

То-то было на сердце неладно,
То-то выла собака в ночи:
Возвернулись гостёчки обратно,
Развалились, как угли в печи.

Одуванчики, пьяные в стельку,
Голосят с заповедных времен
Безвозвратную песню про Стеньку,
Беспросветную песню про клён.

Оборванцы мои! Забулдыги!
Гаснет пламя. И нечего сжечь.
Все бумаги мои и все книги

Дочитала голландская печь.

Догорел этот мир и распался,
Как воронье гнездо на дубу.
Всё, чем был он и всё, чем казался,
В полчаса улетело в трубу.

Всё сгорело – слова и цифири,
День Победы и яблочный спас...
Ничего мы не знаем о мире,
Ничего он не знает про нас!

 

Утки

 

Вот что такое разлука,
Вот мне теперь каково!
Нет у меня даже звука,
Чтобы исторгнуть его.

Так вот – ни крика, ни стона.
Ночь, да костёр на Двине,
Где в перволедье затона
Утки вмерзают во сне.

Что же, озябший и грешный,
Водку не в силах допить,
Выйду на лёд не окрепший
Уток уснувших будить.

Пусть улетают до света,
Не потеряв и пера,

Пусть вспоминают поэта,
Пьющего водку с утра.

 

 

 

Ожидание

Видно – рано... Ещё не пора...
Только хочется, чтобы скорее...
Я помыл семь окошек вчера,
Чтобы небо казалось светлее.

А ещё, чтоб букетик не сник,
И на мир не повеял бедою,
Я сходил на далёкий родник

За живой и за мёртвой водою.

Я не знаю, тебя ли люблю,
Или эти смешные цветочки...
Но я всё же исправно кормлю
Карасей, обитающих в бочке.

И они до последнего дня
Ловят крошки высокого хлеба.
И с восторгом глядят на меня,
Как на Бога, сошедшего с неба.

 

 

За всё, за всё…

Ну что же, время расставаться.
Опять дороги развезло.
И на крылечке оступаться
Ты стала весело и зло.

Уже травой не дышат сени,
И половицы не поют.
И чьи-то призрачные тени
Тебе покоя не дают.

Теперь уже грибы в лукошке
Нас не обрадуют с тобой.
Не вечен свет в моем окошке,
И дым не вечен над трубой.

Ну, вот и всё. Прости, Елена,
За холод рук, за холод глаз.
За то, что глупое полено,
Сгорая, молится за нас...

Нальем же в кружки зверобою,
Поставим свечку на столе...
За всё, за всё, что нам с тобою
Дано почти что на сто лет!

Пусть не убудет, не прибудет,
Пусть ни к чему не приведёт...
За всё, за всё, что есть и будет,
И нас с тобой переживёт.

За всё, за всё... За шелест сена,
Прощальный свет над городьбой...
За то, что глупое полено

Восходит дымом над трубой.

Как с тобою…

Не поверить в бреду и во сне,
Стать больным, привередливым, серым;
Зачеркнуть твои письма ко мне
Буквой «Х», называемой «хером»

Не ответить, все ставни закрыть,
Сделать злыми крючки и задвижки;
Фотографии в землю зарыть,
Сжечь тобою любимые книжки.

Взять ружье, чтоб не пел соловей,
У крыльца сделать ложе Прокруста;
Как птенцов, что упали с ветвей,
Бросить кошке кричащие чувства.

Все, что есть, беспощадно губя,
Плыть, как дым над протекшей водою;
И прожить эту жизнь без тебя,
И страдать без тебя, как с тобою.

 

*     *     *

 

Я был печальным и неброским,
Я ненавидел «прыг» да «скок»
Не дай мне, бог, сравнений с Бродским,
Не дай-то, бог, не дай-то бог!

Стихов его чудесный выдел
Я вряд ли жизнью оплачу.
Он видел то, что я не видел

И то, что видеть не хочу.

Он, как туман, не верил точке,
И потому болтливость длил,
И боль земную на цепочке

Гулять под вечер выводил.

Он верил образам и формам,
Особым потчевал питьём,
Но пахли руки хлороформом,
Марихуаной, забытьём.

И понимал я злей и резче,
Что дым клубится без огня,
Что как-то надо поберечься

От слёз троянского коня.

 

 

 

Стансы

1.

Где солнце ласкает корявые пни,
Где змеи смотались клубками,
Мы жили с тобой, как живут искони,
Страдальцами и дураками.
Мы воду носили и булки пекли,
И к смерти, как реки, покорно текли.

2.

За домиком нашим был огненный сад,
За садом – холмы и овраги,
Где изгнанный идол курил самосад

Над братиной выпитой браги.
И знали лишь камни, пески и тимьян,
Откуда плывёт разноцветный туман.

3.

О, этот туман, с наважденьем внутри,
Кричащий, как раненый ворон,
О том, что нас предали наши цари,
Что дом наш давно обворован.
Он ширился, словно круги на воде,
И не было нашей отчизны нигде.

4.

Россия, Россия – великий погост,
Заросший травою забвенья,
Ты слышишь, как будит в ночи алконост
Забытые Богом селенья?
И верит земля, как могила отца,
Что нет нам начала и нет нам конца.

5.

Так как же нам долго сидеть на печи,
Жевать пригоревшие шкварки,
И ставить к иконам огарки свечи,
Как мёртвому Богу припарки?
Россия, Россия, не ровен наш час,
Вставай для сражения. Здесь и сейчас.

 

*     *     *

Лёд на реке, как измена. Ноги от страха свело.
Счастье меня непременно к тёмному краю вело.
Как это? Не понимаю тайную суть перемен.
Так вот – моргну, и не знаю: кто я теперь и зачем?
Разом исчезнут рябины, лодка, осока, песок

Словно из кинокартины вырезан главный кусок.
И на глазах у соседок, между машин и собак –
Утро начнётся не эдак, день завершится не так.
Как тут остаться в покое, не закрутиться юлой?
Будто бы звуки погони, листья шумят за спиной.
Молнии, кони и волки, говор смертельных врагов

Так вот – очнёшься на Волге, между крутых берегов…
Господи! Проруби, льдины, недостижимый мысок…
Дальше из кинокартины вырезан главный кусок.

 

За все, за все...

Уйти от позднего веселья, не взяв копейки про запас,
Просить прощенья в час похмелья, когда не ровен каждый час.
Забыв о славе и свободе,  беснуясь, мучась и кляня,
Просить прощенья на исходе времен, похожих на меня.
Когда не вывезет кривая, и день уходит в никуда,
Просить прощенья, умирая от слез, от боли и стыда.
Просить прощенья зло и строго – за тьму учений и словес,
За ложь, за истину, за Бога,  сто раз упавшего с небес.
За все, что рухнуло, свалилось, застряло в горле, словно ком,
За все, за все, что отразилось во мне, как в зеркале кривом.
Просить прощенья глуше, глуше, и все же чувствовать в тоске,
Что тьма, заполнившая душу, всю ночь висит на волоске,
Что по закону искупленья, уже сливаются, звеня,
И жизнь и смерть – в одно мгновенье, где нет и не было меня.

 

 

*     *     *

На отшибе погоста пустого,
Возле жёлтых размазанных гор
Я с кладбищенским сторожем снова
Беспросветный веду разговор.

Я сказал ему: «Видимо, скоро

Грянет мой неизбежный черёд» ...
Но ответил кладбищенский сторож:
– Тот, кто жив, никогда не умрёт.

Я вернулся домой и три ночи

Всё ходил и качал головой:
Как узнать, кто живой, кто не очень,
А кто вовсе уже не живой?

Под иконою свечка горела.
Я смотрел в ледяное окно.
А жена на меня не смотрела,
Словно я уже умер давно.

В тихом доме мне стало постыло,
Взял я водку и пил из горла.
Ах, любимая, как ты остыла,
Словно в прошлом году умерла!

Я заплакал, и месяц-заморыш

Усмехнулся в ночи смоляной...
Ах ты, сторож, кладбищенский сторож,
Что ты, сторож, наделал со мной?

 

 

 

Белая лебедь

 

Был день хрустальности растений,
Мороз бил тысячью плетей.
И в первый лёд вмерзали тени

Едва летящих лебедей.

И мне не думалось о вечном,
О сути: быть или не быть…

Я уходил, как зимний вечер,
Чтоб утро юности забыть.

Вдоль мельхиоровых обочин,
От неизвестных дней и лет,
Я уходил во тьму, чтоб ночью

Не вспоминать вечерний свет.

Я уходил всё дальше, боже,
Не проклинал свою судьбу…

Лишь только шёл мороз по коже,
Как будто девочка по льду.

Я шёл и шёл, теряя тело,
Переходя из дома в дом…

И лебедь белая летела
То в облаках, то подо льдом.

 

 

Погоди. Помолчи

Погоди. Помолчи. Что ты хочешь сказать? Не о том ли,
Что горит наша роща, горит, словно ведьма, живьём,
Что октябрь-инквизитор рыдает от собственной боли,
И что небо в проколе, и снег примирился с дождём?
Не о том ли, былом, что глядит из тумана в окошки,
Не о том ли святом, что росло на лугах и цвело,
Где росу на цветах мы с тобою лизали, как кошки,
Где от пальцев твоих волновалось, как мальчик, весло.

Не о том ли, о, боль, что мы век доживаем в неволе,
Что уже не ослабить московских удавок и пут,
Что дорога мокра, что сидят мотыльки на подоле,
На подоле твоем, где ещё незабудки цветут

Не о том ли, что путь уходящих людей необъятен,
Не о том ли, что там, за рекою, клубится содом,
Что уже прилетел из-за речки знакомый наш дятел,
Слышишь, горе моё? Он уже забивает наш дом…

«Не о том, не о том!» – ты не веришь печальной развязке.
«Не о том, не о том!» –  ты рукою разводишь дожди…

«Так живи же, живи! И ослабь до предела завязки,
Чтобы билось легко твоё глупое сердце в груди!»

 

Озеро

 

Лодку направлю по курсу зари,
Выну восторг из-под спуда.
Белое озеро с небом внутри,
Здравствуй, забытое чудо!

Вот и закончилось время беды,
Снова сквозь ивы и клены

Гладит измявшийся ситец воды
Солнца утюг раскаленный.

Вот и вернулся, увидел, нашёл
Место последнего вздоха.
Господи! Господи, как хорошо 
Всё, что закончится плохо!

Крики лягушек и дрожь тростников,
Гуси над берегом мчатся.
Так и останусь на веки веков

В старенькой лодке качаться.

Мало на свете таких молодцов,
Пьющих погибель, как водку…

Пусть улыбнется на небе Рубцов,
Помня про сгнившую лодку. 

 

Просто

 

Муки творчества с запахом коки,
Не галера, не бой, не надсад…
Просто кровь, уходящая в строки,
Забывает дорогу назад.

Муки творчества – вовсе не мука,
Просто воздух хватает рука

И как будто из шкуры – гадюка,
Выползает из горла строка.

Что за муки? – гулять по Парижу,
Выводить на прогулку коней…

И терпеть в себе гадкую жижу,
Чтобы бабочки вызрели в ней.

 

*    *     *
Нет, не напрасно сердце билось
И след стекал с карандаша.
Чем меньше тело становилось,
Тем больше делалась душа.

И вот – под шорох звездопада –
Настал неведомый черед:
Мне ничего уже не надо,
Я чист и холоден как лед.

Судьба, конечно же, не память,
А та – безбрежная вода,
Где можно плыть и таять, таять,
Без слез, без злости, без следа.

 

 

 

Богородка

 

Будет мало надежды и света.
И в смешной перелетной тоске,
Ты меня, не признав за поэта,
По задворкам проводишь к реке.

И прощаясь у старенькой лодки,
Как упавшую с неба зарю,
Семь соцветий травы богородки
Я на память тебе подарю.

Уходящему дню потакая,
Ты мне скажешь над темной рекой:
– Что за травка смешная такая,
Никогда не видала такой!

Засмеёшься и спустишься в лодку,
Уплывешь в колдовской городок.
И поставишь траву богородку

На окно, что глядит на восток.

Я писать тебе писем не буду,
Я ведь знаю, куда ты гребёшь...
И меня как простую простуду,
Ты, наверное, переживёшь.

Но однажды – печально и кротко,
В час, когда я умру без тебя,
Расцветёт на окне богородка,
Словно память того сентября,

Где недолгому дню потакая,
Ты смеялась над чёрной рекой:
– Что за странная травка такая,
Никогда не видала такой!

 

*     *     *

Помню свет запоздалой зари,
Помню крик из ночного тумана:
– Уходи от меня, и умри

Где-нибудь посреди океана!

В заповедный крещенский мороз,
Завершая земные скитанья,
Я тебе из-за моря привёз
Откричавший цветок фламбуайна.

Ты открыла заветную дверь

В непонятном каком-то кутюре.
– Что ты ищешь, мятежный, теперь?
Я ответил: «Покой после бури!»

– Проходи же, – сказала, – в избу.
Я теперь для тебя без обмана

И звезду нарисую во лбу,
И постель застелю из тумана!

До утра завывала метель,
Бесновалась, как старая тайна…
Ты легла в ледяную постель

С откричавшим цветком фламбуайна.

Я подбрасывал в печку дрова,
Поджигал роковые засеки.
Все надежды свои и слова

Забывая на вечные веки.

И оттаяв, согревшись на треть,
Попивая чаёк из стакана,
Я опять захотел умереть

Где-нибудь посреди океана.

____________________________

© Анищенко Михаил Всеволодович

 

 

Дождавшись Ангела, расстанься с бесами
Соль вольного ноля. Глаз рыжего Грааля./Валенсии слеза. Печоры письмена. /Печали утоля, Архангела ругая,/Сжига...
Когнитивные войны и операции
Три статьи на тему когнитивных войн: понятие явления, трансформация в современный период, технологии, социаль...
Интернет-издание года
© 2004 relga.ru. Все права защищены. Разработка и поддержка сайта: медиа-агентство design maximum