Главная
Главная
О журнале
О журнале
Архив
Архив
Авторы
Авторы
Контакты
Контакты
Поиск
Поиск
Главлит придет, уверенно и беспощадн
Воспоминания и размышления журналиста и деятеля СЖ СССР в связи с приказом ФСБ...
№10
(388)
07.10.2021
Культура
Светлана Немоляева: «Моя профессия – добровольная каторга»
(№11 [267] 15.08.2013)
Автор: Виктор Борзенко
Виктор Борзенко

   В ней всегда жила радостная готовность к актерским трансформациям. Она была и светской львицей, и роковой красавицей, и мстительной гордячкой голубых кровей, и живущей на копейки служащей времен советского тоталитаризма… Была удачливой в любви и совсем-совсем несчастной. И всех этих женщин Светлана Немоляева переиграла на сцене Театра Маяковского, которому посвятила жизнь. За свое беззаветное служение театру актриса стала лауреатом премии «Звезда Театрала»-2012 в номинации «Легенда сцены».

Светлана Владимировна, не хотелось бы начинать интервью с грустной темы…

– Нет, можно и о грустном. Жизнь ведь неумолимая штука. И рано или поздно наступает момент, когда близкие уходят. В театре я уже второй сезон работаю без Саши… Мне его все время не хватает. И не верьте, когда говорят, будто время лечит. Эту рану не залечишь никак.

Но есть сын и его семья. Ваша внучка Полина восходящая звезда Театра Маяковского…

– Этим я и живу. Знаете, когда много лет назад мой папа ушел из жизни, то мама сделала все, чтобы как можно скорее уйти вслед за ним. Для нас это был настоящий шок, колоссальная утрата – невероятная боль. И тогда я сказала себе: «Никогда не нанесу такой раны своим родным». Как бы тяжело мне ни было, родные хотят быть рядом со мной. И я, конечно, счастлива, что у меня такая семья, и что внучка, окончив ГИТИС, выбрала наш Театр Маяковского, и что сыграла в прошлом сезоне Сашеньку в спектакле «Месяц в деревне», а сейчас она ввелась на роль Негиной в «Таланты и поклонники».

Можно назвать еще «Амуры в снегу» и «Дядюшкин сон» с ее участием. А Александр Сергеевич успел увидеть Полину хотя бы в студенческих работах?

– Конечно, видел. Мы с удовольствием ходили на ее учебные спектакли, а Саша бывал еще и на экзаменах. Приходил всегда в приподнятом настроении – радовался, что ребята к чему-то стремятся, у них многое получается. Он вообще ценил в людях стремление. Правда, современный театр его огорчал. Дело в том, что наш наставник, замечательный режиссер Андрей Гончаров (возглавлял Театр Маяковского в 1987-2001 гг. – «Т») приучил нас к пониманию: «Зачем? Для чего? Почему мы сегодня ставим эту пьесу? Что мы хотим сказать?»

Его любимая фраза – «телеграмма в зал»…

– Совершенно верно. И от качества этой телеграммы зависел успех спектакля. Он жутко не любил пустопорожних фантазий режиссера. Хотел, чтобы у каждой мизансцены было строгое, современное обоснование. И мы с Сашей приучились смотреть на театр этими глазами.

Но после смерти Гончарова многое изменилось. И нынешняя «Маяковка» совсем другая. Как вы думаете, эта новая жизнь театра была бы интересна Александру Сергеевичу? Он нашел бы здесь себе применение?

– Я в этом уверена, поскольку у руля сегодня стоит очень интересный, сильный режиссер, который точно знает, о чем должна быть «телеграмма в зал». Саше было бы интересно с Миндаугасом Карбаускисом. Он ведь человек был очень творческий, внутренне мобильный. И понимал, что каждая эпоха приносит новые веяния. Если ты будешь замыкаться в себе и говорить: «А вот в наше время было не так, играть нужно иначе» - значит ты кончился как артист. Нужно следить за молодыми…

Вот почему я никогда не забуду слова Гончарова, который до последних дней своих работал в ГИТИСе. Он говорил: «Пока я со студентами, я не постарею. Я знаю, чем дышит молодежь, я понимаю молодежь, я слежу за ней, я с ними такой же». Вот, что очень важно.

Когда вы репетировали Домну Пантелеевну в «Талантах и поклонниках», то говорили в интервью, что беспрекословно слушаетесь Карбаускиса. Но вы ведь, как говорится, «корифей труппы» - наверное, имеете право на некоторые вольности?

– Да, но зачем? Мы с Сашей никогда не были критичны к своим режиссерам, потому что так нас приучили еще в студенческие годы. Он учился в Школе-студии МХАТ, я – в Щепкинском училище. И нам объяснили, что режиссер – это такой Бог. И он глава всему, и его надо слушаться, и стараться выполнить все, что он попросит. И прежде всего, обижаться на себя, если ты не можешь что-то сделать. Поэтому у нас был пиетет, и он остался. И Саша с таким пиететом прожил свою жизнь, и я.

Кстати, когда муж и жена работают в одном театре, не сказывается ли это на семейных отношениях?

– Я знаю множество семей, где, к сожалению, сказалось. Если жена – прима, а муж играет в массовке, это рождает очень сложную ситуацию в семье, и нередко люди расходятся. А если еще и взрослый ребенок тоже актер и работает в том же коллективе, то может затянуться такой узел, что и не вырваться. Это настоящая семейная трагедия. Но нас, к счастью, Бог миловал, мы с Сашей всегда шли «ноздря в ноздрю», очень много играли, актерские звания получали друг за другом.

– Звания получали, но собственно театральных наград у вас немного…

– Да, поэтому мне особенно приятно, что я удостоилась «Звезды Театрала». Кто бы мог представить! Благодарю редакцию и читателей.

– Эта награда в номинации «Легенда сцены». Интересно, а что чувствует артист, которого назвали легендой?

– Слава Богу, я не утратила чувства юмора. И мне хватает сил и иронии не погружаться в это с головой. Я знаю множество примеров, когда награды, чрезмерная похвала портили артиста: он начинал верить в свою уникальность, а в итоге «расслаблялся» – терял творческие навыки…

– Вам это не грозит хотя бы потому, что есть колоссальная закалка. Вас в театре всегда называли «кусок дисциплины», ведь вы никогда не просили о замене спектакля – играли при любом самочувствии…

– Этому качеству нас тоже научили в студенческие годы. Есть только одна причина неявки актера на спектакль – смерть. Подвести коллектив – для меня неприемлемо, а значит, и опоздать невозможно. На всю жизнь Саша запомнил почти трагический случай, который случился с ним в молодости – еще в ту пору, когда Театром Маяковского руководил Охлопков. Во время репетиций спектакля по пьесе Арбузова «Иркутская история» Саша за две недели до премьеры оступился, упал с помоста и сломал ногу. Ситуация была очень сложной. Право первой постановки было у Театра Вахтангова. Охлопков хотел, чтобы наша премьера состоялась на следующий день после них. Но эта задумка сорвалась. Переживал он, конечно, ужасно. Но Охлопков сказал: «Будем ждать Сашу». И наша премьера, состоявшаяся значительно позже, все равно получилась не менее шумной, чем у вахтанговцев. И все же, несмотря на это, Саша всю жизнь не мог себе простить эту травму.

Раз уж мы снова заговорили об Александре Сергеевиче, вот скажите, пожалуйста, вы ревновали его? Вообще эта тема в семье как-то обсуждалась?

– Нет, мы старались не травмировать друг друга, ведь и к нему после спектакля подходили поклонницы, да и я получала букеты. Кроме того, не забывайте, что в театре есть достаточно скользкий момент, когда ты играешь в любовь на сцене. И что он испытывал в эти минуты по отношению к той или иной актрисе, я не знаю. Мы никогда этой темы не касались, потому что четко разграничивали семью и театр: соблюдали некие рамки, чтобы не забегать за флажки.

- В театре трудно существовать семьями. Я знаю, что когда ваш сын еще учился, вы наставляли его: мол, выбирай другой театр…

- Да, если бы он поступил к нам в Театр Маяковского, то всей семье пришлось бы туго. Не хочу называть фамилий, но вот вам пример. Политика Андрея Александровича Гончарова сводилась к тому, что на сцене не должно быть семейственности. У нас работал один знаменитый актер и рядом – его жена, хорошая актриса, которая начинала в провинции. А затем в театр поступил их сын. И Гончаров сына совершенно откровенно игнорировал, делал ставку лишь на главе семьи, не давал больших ролей и его супруге. В итоге, они ушли из театра. Осуждать ли за это Андрея Александровича? Трудно сказать, ведь это была его политика. И в творческом плане обвинить его ни в чем нельзя, хотя люди, безусловно, страдали.

Но мне грех жаловаться. Секрет, наверное, в том, что мы рано поженились и к нам сразу стали относиться, как к единому организму. Первый успех пришел к 33 годам. Я тогда получила Бланш в «Трамвае «Желание», а Саша – Дон Кихота. И это была настоящая победа. Когда прошла премьера «Трамвая», мы собрались в Доме журналиста. Пришли несколько актеров и Гончаров со своей супругой отметить наш праздник. В те времена не такие были рестораны, как сейчас, и собственно стол удалось заказать благодаря связям Гончарова. Посреди вечера он встал и произнес тост: «Эти самые страшные, самые мучительные, самые тяжелые репетиции потом будут тебе казаться самыми прекрасными». Я по сей день помню его слова…

– А ведь сколько еще «самых сложных» репетиций последовало за этим. И не только у Гончарова. Достаточно вспомнить Фоменко или в кино - Рязанова…

– Поэтому актерская профессия – это добровольная каторга. Как хорошо, что зрители не могут присутствовать на репетициях. То, что творится в театральном закулисье, лучше никому не видеть. Артисты и режиссер могут ругаться, говорить, как они устали, как им не хочется идти на спектакль. Но эта профессия фантастическая. Когда ты оказываешься перед сценой – силы все равно приходят и рождается решение. Поэтому наша профессия  не дает состариться (это к вопросу о легенде сцены!). Внешне можно и плохо выглядеть, но внутренне ты все время в напряжении.

А потом еще у каждого свое видение, методы, школа. Особенно трудно было, когда после Охлопкова наш театр возглавил Гончаров. При Охлопкове шло много спектаклей, где главной была форма. И я полюбила форму, когда Петр Фоменко ставил у нас «Смерть Тарелкина». Я играла Маврушку – очень смешная была роль. И все, что требовал Фоменко, я выполняла беспрекословно. Иными словами, я мало задумывалась над внутренним смыслом, полностью доверившись режиссеру. А в ту пору у нас работал актер Володька Комратов, который возмущался моей игрой: «Что ты идешь вслед за гробом Тарелкина с каким-то тазом и колотишь в таз колотушкой? Вот ты, Маврушка, чухонская девка, которая нюхает жуткую рыбу». Я отвечала раздраженно: «Володя, я не знаю». – «А почему ты так делаешь?» – «Мне интересно». Все, что Петя Фоменко говорил, мне и правда было страшно интересно, хотя по большому счету это была форма. И все равно это был Сухово-Кобылин. Совершенно фантастический спектакль. Такой же фантастический, как «Плоды просвещения». Творчество Гончарова на их фоне было совсем другим, но не менее интересным.

– Достаточно вспомнить, что творилось на «Трамвае «Желание», о котором мы уже говорили…

– Да, 24 года он был в репертуаре.

– У многих по сей день вы ассоциируетесь прежде всего с Бланш…

– Это у театральной публики. На улице меня узнают совсем по другой роли.

Конечно, как жену Гуськова…

– Да, но что поделать?! «Гараж» – это кино. И «Гараж» вышел в то самое время, когда советское кино достигло своего пика. Тогда был Данелия и все его замечательные фильмы, тогда был молодой Рязанов, молодые Тарковский, Гайдай, Сурикова, Кончаловский, Хуциев, Климов… Это был высший пилотаж – фильмы, которые до сих пор любят. «Гараж» посмотрели сразу 150 миллионов зрителей. А что такое театр? Тысяча мест и спектакль, который идет далеко не каждый день. Но мне не обидно. Любой актер становится заложником своих амплуа. Пусть театральная публика – это очень тонкая прослойка общества, но все же у этих людей я ассоциируюсь с Бланш, Саша Лазарев – с Дон Кихотом, Джигарханян – с Сократом. А Гончаров – с десятками спектаклей-шедевров.

– А есть запись «Трамвая «Желание»?

– Нет, даже для телевидения он не разрешил снять. Понимаете, он считал, что спектакль распадается на экране и напоминает малобюджетный фильм.

– Принято считать, что кино – «отжимает» артиста. Все что наработано в театре, используется на съемочной площадке, поскольку кино по сути своей не может быть творческой лабораторией. Важен сиюминутный результат…

– Да, там совсем другие ритмы и условия работы. И поэтому когда не получается играть так, как требует режиссер, начинаешь нервничать. Тяжело было с Рязановым – он человек с другой планеты. И тоже были споры, сомнения, бессонные ночи. А в одну из ночей мои съемки в «Служебном романе» и вовсе чуть не сорвались. Меня как актрису широкая публика еще не знала. Съемки проходили в Москве, но я в то время была на гастролях в Ленинграде и после спектакля (кстати, шел «Трамвай «Желание». – «Т») ехала ночным поездом. Вошла в вагон с опухшим лицом, заплаканная, поскольку Бланш – роль трагическая. Стояла ужасная жара, а кондиционеры в поездах, конечно, не работали. Люди ехали – умирали. И я попросила проводницу: «Я никогда это не подчеркивая, но я актриса, снимаюсь в кино, мне надо хорошо выглядеть и в 8 утра быть на съемке». – «А я тут при чем?» – «Ну, посмотрите, я после спектакля еду. Вся заплаканная. В каком виде я буду после этой духоты?» – «А что я могу сделать?» – «Ну, хотя бы вот эту штуку включите», – хватаюсь на потолке за ручку вентиляции. И она вдруг отрывается – прямо мне в глаз. Хорошо, я в тот момент была без очков…
Нажмите, чтобы увеличить.

На съемку приехала с подбитым глазом. Гример была категорична и сказала, что такой фингалище она замазать не сможет. Мне и оператор говорил: «Света, я не могу тебя снимать в таком виде». А директор картины Карлен Семенович требовал, чтобы ни дня простоя не было, иначе съемки не уложатся в смету. Он сказал: «Снимайте, как есть». В общем, под аккомпанемент моих рыданий фингал замазали тонной грима. А Рязанов стал еще и издеваться: «Ладно, ты мне рассказываешь про поезд. Скажи прямо: за что тебя Саша отдубасил?» Но все закончилось благополучно. И в последний съемочный день Эльдар Александрович мне сказал: «На будущее совет мой тебе. Кто бы тебя ни просил: любимый режиссер, муж или директор, чтобы ты снималась в таком виде, – никогда не соглашайся». То есть он надо мной еще и посмеивался. 

- Между прочим, Рязанов ведь не раз отказывал вам в съемках…

- Было дело. Он не взял меня в «Гусарскую балладу». А потом я мечтала сняться в «Иронии судьбы», но не попала и туда.

- Обидно?

- В нашей профессии нельзя ни на кого обижаться. На все воля случая. Поначалу привыкнуть к этому непросто, пытаешься руководствоваться какими-то принципами, но проходит время и понимаешь – только случай влияет на судьбу…

У нас в театре шел спектакль «Родственники» по пьесе Брагинского и Рязанова, и я в нем играла главную роль – этакой старой девы, которая до последнего надеется выйти замуж. Я была не в восторге от своей игры, но вдруг после спектакля Эльдар Александрович подошел ко мне и сказал, что теперь он непременно будет снимать меня в кино. Так я попала в «Служебный роман».

- Кстати, эта Оля Рыжова всю жизнь хранила в сердце свою студенческую любовь. И если вспомнить другие ваши работы, то очень много вы переиграли женщин с нелегкой судьбой…

- Совершенно верно. Причем я много думала об этом: как же так получается, что в жизни у нас с Сашей крепкий союз, надежный брак, а на сцене я вечно какая-то страдалица. Видимо это оттого, что жизнь подарила мне гармонию в семье и на сцене очень интересно сыграть нечто «неправильное», «несчастное» и «одинокое». А еще я никогда не стараюсь очернить своих героинь. Пытаюсь почувствовать их внутренний мир. Сопереживаю им.

___________________________

© Борзенко Виктор Витальевич 

Ранее опубликовано в журнале "Театрал"

Мир в фотографиях. Портреты и творчество наших друзей
Фотографии из Фейсбука, Твиттера и присланные по почте в редакцию Relga.ru
Виноградари «Узюковской долины»
Статья о виноградарях Помещиковых в селе Узюково Ставропольского района Самарской области, их инициативе, наст...
Интернет-издание года
© 2004 relga.ru. Все права защищены. Разработка и поддержка сайта: медиа-агентство design maximum