Главная
Главная
О журнале
О журнале
Архив
Архив
Авторы
Авторы
Контакты
Контакты
Поиск
Поиск
День поминовения: в мире отметили 100-летие окончания Первой мировой войны
Репортаж с церемонии международной встречи по поводу 100-летия Первой мировой во...
№18
(351)
20.11.2018
История
Любовь в аду
(№17 [350] 01.11.2018)
Автор: Татьяна Вольтская
Татьяна  Вольтская

https://www.svoboda.org/a/29561288.html?ltflags=mailer?utm_source=newsletter&utm_medium=email&utm_campaign=smi&utm_content=article

Архивы узницы ГУЛАГа Тамары Петкевич 

29.10.2018

Вечер памяти Тамары Петкевич прошел в музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме. За год, прошедший после ее смерти, разобран ее обширный архив.

Нажмите, чтобы увеличить.
 

    Тамара Владиславовна Петкевич родилась 29 марта 1920 года в Петрограде, ее отец был арестован и расстрелян в 1937 году. Сама она в 1940 году вышла замуж и уехала в город Фрунзе, куда был сослан ее муж. Там она поступила в медицинский институт, но в 1943 году и ее, и мужа арестовали. Тамара Петкевич была осуждена по статье 58.10 на 7 лет, которые она провела в лагерях Киргизии, Коми АССР и в Севжелдорлаге. Кроме того, ее приговорили к конфискации имущества и поражению в правах на 3 года. К тяготам заключения добавилась еще одна трагедия – в результате романа с лагерным врачом у нее родился сын, с которым ее возлюбленный позже ее разлучил. В заключении Тамара Петкевич работала на лесоповале и в лагерной больнице. В этот период у нее были и светлые встречи – например, с философом, математиком, режиссером Александром Гавронским, создавшим театральный коллектив из заключенных, в который она вошла, играя в поставленных им спектаклях. Дружбу с Гавронским она пронесла через всю жизнь, а его письма, бережно хранимые много лет, собрала в своей последней книге “Шепот пепла”. Первые две книги Тамары Петкевич – “Жизнь – сапожок непарный” и “На фоне звезд и страха” принесли ей несколько литературных премий.

   Огромную работу по разбору архива Тамары Петкевич проделала литературовед, специалист по творчеству Ахматовой Ольга Рубинчик:

     – После смерти Тамары Владиславовны надо было довольно быстро разобрать ее архив – квартиру собираются продавать, и лежать там он больше не может. Архив разбирала целая группа филологов и журналистов – ведь его уникальность не только в том, какие там хранятся материалы, а в том, сколько всего сохранено – несмотря на фантастически безбытную жизнь Тамары Владиславовны. Она настолько дорожила жизнью, каждой ее крупицей, каждым встреченным человеком, что практически ничего не выбрасывала. Хотя кое-что она хотела уничтожить, еще много лет назад, просила меня сжечь, но я отказалась.

       – Она сама поручила вам разбирать ее архив?

  – Она давно говорила, что надеется на меня как на человека, который займется ее наследием. И вот, ко мне обратились ее наследники, племянники, а я позвала на помощь друзей. В архиве около 10 000 писем – включая даже маленькие записки, у нее было где-то 600 корреспондентов – это подсчитала сотрудница ЦГАЛИ, куда мы сдали почти всю бумажную часть архива. А остальное – то, что может быть интересно для временных выставок и постоянных экспозиций, мы сдали в петербургский Музей политической истории России, в московский Музей истории ГУЛАГа и в три северных музея – в тех местах, где Тамара Владиславовна сидела: в Сыктывкаре, в Микуни и Княжпогосте. Причем в архиве есть как бесценные вещи, так и всякая ерунда. Из бесценного – она сохранила несколько программок лагерных концертов и спектаклей. Одна из них написана рукой директора лагерного театра, другая – рукой главного режиссера Александра Гавронского, главного учителя ее жизни. Лагерь его погубил – хоть он оттуда и вышел, но уже не сделал большую часть того, что должен был сделать. Как она говорила о себе и о том круге людей, с которыми он работал в лагере, – “мы все – поправленные им картины”. В архиве Тамары Петкевич есть лагерные елочные украшения, сделанные лагерным художником. Очень много там документов, связанных с ее сыном, она их вклеивала в такие амбарные тетрадочки, они просто разрывают душу.

Нажмите, чтобы увеличить.
Ольга Рубинчик

        Там и письма от отца мальчика с рассказами о том, как он поживает, и с уверениями, что ему хорошо и не надо его искать – в общем, вырастим и без вас. Там и справки, которые она собирала по всей стране в поисках сына. В книге его отец фигурирует под именем Филиппа Бахарева, на самом деле это Флориан Яковлевич Захаров, и вообще, архив открыл много настоящих имен. Ведь тех людей, про которых Тамара Владиславовна не могла сказать только хорошее, она зашифровывала под какими-то именами. Отец ее ребенка был врачом в лагере, он ее когда-то спас, это была любовь, а потом, когда вышел указ, что лагерных детей после года будут отдавать в детский дом, она своими руками отдала ему ребенка – ведь он был на свободе, с ним была его жена, тоже бывшая заключенная, только по уголовной статье. И он клялся, что отдаст Тамаре Владиславовне сына после освобождения. Эта была самая страшная трагедия ее жизни – но не единственная, и все это отражено в архиве.

    – Судя по книге, сына она нашли, но ей ведь так и не удалось восстановить с ним отношения…

 – Да, хотя она предпринимала попытку за попыткой. Потом, когда вышла ее первая книга “Жизнь – сапожок непарный”, где так много сказано об этой трагедии, он стал приезжать, но все равно у них не получилось, не срослось. А вот невестка Анна Захарова стала довольно часто привозить к ней внуков Андрюшу и Алешу, они выросли на ее глазах, были с ней друзьями. И это тоже отражено в архиве. Хотя – как я уже говорила – там есть и незначительные вещи, например, бесчисленные поздравительные открытки. Посторонним глазам они кажутся пустыми, а для нее это были знаки любви. Она жила в постоянной жажде этой любви со стороны мира и в готовности дарить свою любовь. 

     В этом смысле она была уникальным человеком, возможно, из этого свойства вырастает масштаб ее книг и любви, которая в них заложена. Там есть любительские рисуночки, которые ей дарили, смятые бумажки с записанными ею рецептами и даже алгоритмы работы на компьютере, который она освоила в 80 лет и набрала на нем свою вторую книгу. Так что малое рядом с огромным – и то, и другое много скажет будущему исследователю, если он окажется, умным, деликатным и понимающим. Очень важно, что сохранились амбарные тетради с рукописями первой книги – видно, как она изменялась, двигалась к первой машинописи, потом появляется компьютерный набор второй книги, с правкой, причем одна и та же версия в нескольких экземплярах. И бесчисленное количество фотографий и статей про нее – иногда одно и то же в 10 экземплярах. 

      В этом есть огромная жажда остаться, сохраниться и сохранить всех вокруг, и сначала это вызывало некоторый ужас, а потом мы поняли, что можем осчастливить всем этим множество музеев. Так и вышло – пять музеев получили материалы, и еще просит польский Музей истории Польши, который сейчас только создается, но у меня, к сожалению, больше ничего нет. Вот, кстати, я нашла одинокий листочек с неразборчивой записью: Томик, никто уже не может подать паек Чингиза. Не жди. Твоя… Я запомнила этот особенный почерк и потом поняла, что это ее подруга, солагерница Хелла Фришер, с чрезвычайно горькой судьбой, с жизнью, в огромной степени несбывшейся. Когда Тамару арестовали во Фрунзе, она все ждала передачу от свекрови как знак сочувствия – и не дождалась. Но когда ее вели из здания тюрьмы в здание суда, она увидела группку малознакомых ребят, с которыми она еще едва успела поучиться, и первым стоял киргизский мальчик Чингиз, он бросился к ней и всунул ей в руки пакет – это был ее донорский паек: она сдавала кровь, чтобы купить масло и послать сестрам. Этот донорский паек Чингиза был таким маячком в ее жизни. И вот ей Хелла пишет, что больше никто такого не подаст – в этом слышится глубокая горечь. 

     Но чудо жизни Тамары Владиславовны состоит в том, что она всю жизнь получала “пайки Чингиза”, хотя многие ее и предавали, и она потом всю жизнь не могла от этого оправиться. Ее книги во многом рождены попыткой понять – что это такое, эти предательства. Но и чудеса случались регулярно – взять хотя бы шерстяные носки, переданные ей начальником лагеря. Или когда она смогла вернуться в Ленинград, абсолютно для нее пустой, жена Гавронского попросила драматурга Нину Гернет прописать у себя незнакомого человека, Тамару Петкевич – и та прописала, кажется, даже в коммуналке. Я, кстати, нашла в этом архиве ответ на вопрос, почему так получалось, в чем секрет. В записи, обращенной к себе самой, Тамара Петкевич пишет: "Я не была одержима ни честолюбием, ни жадностью, ни эгоизмом…" “Сколько я отдавала себя людям, всем – всем, кто нуждался, кто подходил. Я вглядывалась внимательно в их души, беды, превращалась в слух и принимала сердцем, понимала и помогала”. Знавшие ее – знают, что это правда. Наверное, и люди поэтому так откликались. Ее красота – не только внешняя, но и духовная была видна. И в ее архиве эта любовь к людям отразилась – в сущности, это архив множества людей.

       Большое участие в разборе архива Тамары Петкевич приняла сотрудница музея Анны Ахматовой Татьяна Позднякова:

     – Меня тоже сначала раздражало такое огромное количество писем от малознакомых людей. А потом я поняла, что ей действительно было интересно. Вот какая-то женщина пишет о тяжелых отношениях с мужем, и они это долго обсуждают, другая – о трудностях воспитания подростка, третья пишет про свою мать, четвертая про безденежье – и ей правда все это было интересно. Я часто бывала у нее, особенно в последние годы, она много спрашивала и о проблемах конкретных людей, и о глобальных проблемах мировой политики. Да, в книгах она часто меняла имена людей, что-то мы расшифровывали по письмам. Например, все думали – кто это, Игорь Петров? А потом поняли, что это Эрик, ее муж. Весь этот материал оказался потом переплавлен в книгу. Когда их арестовали, у нее были и личные обиды – ревности, любви, измен, а потом он, мягко говоря, невысоко повел себя во время ареста, на очной ставке. Она на него очень обиделась и жила с этой обидой несколько лет. В книге об этом сказано очень сдержанно, а в архиве – масса его писем. Они нашли друг друга через несколько лет после лагеря, и он зовет ее, извиняется, клянется, обещает быть отцом ее ребенку. Но она обдает его ушатом холодной воды, она – добрый человек, но она его не простила. А еще там есть переписка с ее лагерной любовью Николаем Тесликом – его имя не изменено, все это на обрывках бумажек, карандашом.

     Это совершенно невероятная история любви. Когда они встретились, ее срок вскоре кончился, она стала вольной, а ему оставалось сидеть еще 3 года. Он тоже был актером лагерного театра – и вот, начинаются передвижения этого театра, они то встречаются, то не могут встретиться. А потом он смертельно заболевает и умирает. Там все отражено – и их встречи, и процесс умирания, и ее молитвы. Когда он еще был здоров, она нашла его мать, совершенно неграмотную, простую женщину, которая потеряла своего сына, думала, что его уже нет в живых. И вот – он есть, у него любовь – и потом она теряет его второй раз, Тамара сообщает ей о его смерти, присылает ей его вещи. Там есть письма этой бедной почти неграмотной женщины, она пишет: доченька, шла с почты с твоей посылкой – как будто его гроб несла. Если в книге об этом рассказано сдержанно, то здесь, в дневниках и письмах, звучит открытая страсть, открытая боль. В архиве есть ее дневники, мне запомнилась страничка 1947 года – она выходит, такая прекрасная погода, солнце, и дети бегут, а у нее нет ее ребенка, его отняли, и у нее разрывается сердце. 

   Дневники – больше не о событиях, а о душевных состояниях, но их еще надо расшифровывать, а мы спешили, у нас было очень мало времени: нужно было успеть за те полгода, через которые ее племянники по закону вступали в наследство. Конечно, хотелось отдать все в один архив, но не получилось. Сейчас Тамарой Петкевич очень интересуются поляки – ведь она полька, и сын ее – не Юрик, а Ольдег, на самом деле она дала ему такое сложное польское имя. В Варшаве открывается музей, посвященный полякам, прошедшим ГУЛАГ, и я им отправила отсканированные копии некоторых документов.

     – Наверное, этот архив производит большое человеческое впечатление – тяжело было им заниматься?

Нажмите, чтобы увеличить.
 

      – Да, например, ее переписку с Николаем Тесликом просто страшно читать – это любовь в аду. И какая любовь! Вот она приболела, и он ей пишет – ты обязательно выздоравливай, ведь у нас будет дом, небольшой, в 2–3 окошка, в маленьком городке, занавески ты сошьешь сама, и там будет детская с двумя кроватками, одна для Ольдега, другая поменьше – ты ведь согласна, да? И это то, что можно пересказать, а есть там места очень интимные, совершенно на разрыв души. Когда она уже знала, что он умирает, она поднималась на крышу и смотрела на его барак – она описала все, что с ней происходило. У него был и туберкулез желез, и последствия нацистского плена, где он был облучен, и вот, он умирал в жутких мучениях, совсем близко от нее. Она описывает, как она искала врачей, как ей даже удалось устроить в тех условиях какой-то консилиум.

     – Как вы считаете, наверное, этот архив, особенно дневники и самые важные письма, должны быть до конца прочтены, изучены и опубликованы?

      – Да, но, честно говоря, у меня пока рука не поднимается – все это так свежо, так остро, что даже страшно – наверное, должно пройти какое-то время.

      С Тамарой Петкевич дружил правозащитник, художник, бывший политзаключенный Юлий Рыбаков. Он познакомился с ней еще шестилетним ребенком, сразу после того, как его отец освободился из заключения.

Нажмите, чтобы увеличить.
Юлий Рыбаков

     – Отец был актером и поэтом, в тюрьму он сел за свои стихи. Одно из его стихотворений кончалось такими строчками: “Уже и серп свистит неподалеку и молот поднимает за спиной". Вот за такие и подобные стихи он отправился на 5 лет в ГУЛАГ, в сибирские лагеря, где и познакомился с моей матерью. Там я и родился. А когда он освободился, они вернулись в Новгородскую область, и ему надо было искать какую-то творческую работу. Поэтому он поехал в Москву, где существовала театральная биржа. Туда съезжались актеры провинциальных театров искать себе антрепренеров. И вот, рядом с этой биржей был известный московский сад, куда он зашел и увидел на скамейке плачущую женщину, это была Тамара Владиславовна Петкевич. Естественно, он подошел и спросил, что случилось, оказалось, что она тоже бывшая зэчка, они сразу поняли друг друга. А плакала она потому, что какой-то из директоров театра, которому она понравилась, предложил ей работу, но на определенных условиях – то есть она должна была недвусмысленно за это заплатить. Естественно, что она убежала – и вот, плакала, сидя на скамейке. 

      Отец, услышав эту гнусную историю, пошел и набил морду этому директору, а потом они с ней отправились гулять по Москве. Она была красавица, понятно, что отец не мог пройти мимо, он был ею очарован, у него даже родился цикл стихов, ей посвященных. А дальше у них была многолетняя дружба. А тогда, после встречи в театральном саду, он на следующий день условился встретиться с ней у Главпочтамта и на эту встречу взял меня. И я увидел очаровательную женщину, красавицу с сияющими голубыми глазами, которую запомнил на всю жизнь – и всю жизнь с нею дружил. Хотя у нее жизнь была сложная: ей пришлось уехать в Молдавию, где она нашла сначала работу, а потом и личную жизнь. Позже она с большим трудом вернулась в Ленинград, и тут мы ей помогали, отец содействовал ей в поисках ее ребенка, украденного ее лагерным мужем. 

    Это была чудовищная трагедия, мой отец не много мог помочь ей в этой ситуации, но делал все, что мог. Ведь отец ребенка сменил ему фамилию, записал его на свою новую жену, так что найти его было не просто – ей это удалось, когда ребенок уже пошел в школу. Но к этому времени его успели так настроить против нее, что никакого контакта у них не получилось. А у нас с ней была все эти годы тесная дружеская связь, и мама тоже с ней дружила, переписывалась с ней. Когда Тамара Владиславовна получила здесь первую маленькую комнатку в коммуналке, отец с матерью своими руками приводили ее в порядок, разбирали и выносили какую-то жуткую печь, занимавшую полкомнаты.

       – А вы же, кажется, ей свою картину подарили?

     – Это уже после того, как я вышел из лагеря. Из 6 лет, которые мне полагались, полтора года я провел на лесоповале, где можно было рисовать. И там я сделал несколько работ, и в том числе тот лесной пейзаж, который я ей подарил. Причем это те самые места, где и она отбывала заключение, поэтому для нее это была особенная картина. Нам было о чем вздохнуть, что вспомнить, да и просто тепло обняться и погоревать о прошлом – в надежде на будущее.

     Несмотря на цепь трагедий, которые пришлось пережить Тамаре Петкевич, Юлий Рыбаков считает ее таким стойким и гармоничным, таким добрым и умным человеком, которого эти испытания не сломали, так что личность ее осталась неповрежденной.

___________________________

© Вольтская Татьяна, Радио Свобода

ТАСМАНИЯ. Путевой очерк
Очерк нашего автора, жителя Австралии Ильи Буркуна об увлекательном путешествии на уникальный остров Тасмания
Символ Веры. Рассказы
Шесть новых рассказов нашего автора Николая Ефимовича Ерохина
Интернет-издание года
© 2004 relga.ru. Все права защищены. Разработка и поддержка сайта: медиа-агентство design maximum