Главная
Главная
О журнале
О журнале
Архив
Архив
Авторы
Авторы
Контакты
Контакты
Поиск
Поиск
Будет по-нашему, близится время перемен!
Статья о необходимости усиления социальной активности в обществе и реальной защи...
№01
(354)
20.01.2019
Творчество
Монолог декорации. Стихи
(№20 [353] 30.12.2018)
Автор: Борис Вольфсон
Борис Вольфсон

                О пророках 

Пророков нет в отечестве своём,

но и в чужих отечествах – не густо!

                                 В. Высоцкий

Пророков нет – известный афоризм!

Ну, может быть, у диких алеутов

живут они без видимых харизм

и прочих всем заметных атрибутов. 

А мы освободились от оков, 

чтоб вновь попасть в компьютерные сети. 

Пророки есть, но общий шум таков, 

что их расслышать могут только дети. 

Они не делят мир на Ты и Я,

они во сне смеются и летают.

Известны детям тайны бытия,

но лишь пока они не вырастают. 

А после, после слышимость не та,

и видимость, и просто нет желанья,

и время отнимает суета,

и непонятны древние камланья.

………………………………………. 

Следит пророк, вселенной делегат,

горюя о всезнанье одиноком,

как мы бредём наощупь, наугад,

а будущее смотрит грозным оком.

 

                * * *

… я тебя уже почти забыл,

я почти не чувствую потери,

я уже почти освободился

от своей любви неразделённой. 

Но сегодня в магазине мелочь

я рассыпал и внезапно вспомнил,

как когда-то вместе собирали

мы с тобою медные монетки,

выпавшие из дырявой сумки,

и невольно пальцами касались,

белыми от пыли – это было

только раз, но это было счастьем, 

самым полным счастьем – не почти…

 

                      * * *

Время не лечит −
лишь переводит стрелки −
боль остаётся.
 

             Монолог декорации 

Я был всю жизнь фрагментом декорации,

в которой рассуждали без конца

о смысле жизни Гамлеты, Горации

и даже Тень убитого отца. 

Палили канониры из мортир в уют,

король сулил полцарства за коня,

а я-то знал, что скоро размонтируют

и за кулисы вынесут меня. 

Стоять на этой сцене было лестно, я

не стану на судьбу свою пенять.

Пускай мне роль досталась бессловесная,

но отстоял я всю её на ять. 

Вокруг меня вились такие грации,

такие мэтры прятались за мной,

поскольку я был частью декорации −

не главной, но, конечно, составной. 

Ну да, я декорация фанерная, 

которой не хватает глубины.

Но зритель верит вымыслу – наверное,

он прав, ему видней со стороны.

Здесь вместо крови розовая жижица,

фальшивый смех и нарочитый плач. 

И вот финал − ко мне вразвалку движется

по сцене мой подвыпивший палач. 

Он по коробкам расфасует скоренько,

в чулан меня задвинет до поры.

Но я вернусь, ведь даже череп Йорика

однажды пригодится – для игры.

 

               Открытие 

Величина случайная, бреду

среди стволов, древесных единиц,

в лесу, арифметическом ряду,

по выцветшей поверхности страниц. 

Я заблудился, спутал все следы,

и формулы забыл, и потерял

ориентир, но в небе из слюды

бликует мой расчётный матерьял. 

И я считаю звёзды и с трудом

тропинку, занесённую листвой,

нащупываю, чтоб вернуться в дом

по эху на дорожке цифрововой.  

Я отыщу решенье, «горячо» − 

шепнёт мне кто-то в книжный мой загон −

про лес и смысл творенья, а ещё

про звёзды и про нравственный закон.

Пускай они пока ещё чисты,

но формула топорщится в мозгу, −

шуршат, шуршат опавшие листы, −

я их заполнить, кажется, смогу.

 

                      * * *

Одни летают во сне, как шарики,

другие реют, как буревестники. 

Одни накачаны тёплым воздухом,

другие – только холодным умыслом. 

А я летаю во сне, наполненный

твоей любовью, и вижу, милая:

на лёгких крыльях паришь ты рядышком, −

я охраняю твоё парение. 

Такие сны продолженья требуют –

я просыпаюсь без опасения,

что наяву наш полёт закончится:

кто научился – тот не разучится! 

 

По мотивам стихотворения Роберта Фроста 

The Road Not Taken (Невыбранный путь) 

Два пути раздвоились в лесу, как бином.

Мог ли я раздвоиться, как их отраженье,

чтобы разом пройти тем и этим путём?

Нет, конечно! Один, я стоял на одном,

содержавшем в себе и ответ, и решенье.

Но потом, повернувшись, я выбрал другой,

отличавшийся тем, что зарос он сильнее

и взбирался на холм чуть заметной дугой

и порой осыпаясь, скользя под ногой, 

привлекал меня тем, что длинней и труднее. 

Я себе повторял: будь собою, не трусь, − 

и, однако, нехоженый путь выбирая, 

вспоминал о былом и испытывал грусть,

понимая, что больше туда не вернусь,

как Адам, добровольно ушедший из рая.  

Что же, труден мой выбор, но сделав его

и оформив отказ от несыгранной роли,

я иду по пути, не жалея того,

что оставил когда-то: там нет ничего −

лишь забытый ответ и фантомные боли. 

 

       Неформатный сонет 

Я просто устарел, как буква Ер,

со свистом пролетаю мимо цели,

в формат не попадаю и в размер,

поскольку и не в духе, и не в теле. 

Я был готов, как юный пионер,

я плыл, успешно огибая мели −

по щучьему веленью, на манер

печи не покидавшего Емели. 

Ну, что же, говорю себе: не ной, −

сменилась орфография, иной

формат у современного искусства.   

Нет больше пастернаковской свечи,

но свято место не бывает пусто,

хотя никто не ездит на печи.

 

             Версия 

Плывёт по воле волн

в Реке Времён, как пленный

галерный раб, забросивший весло.

И дела нет до нас

Создателю Вселенной.

Нам в этом повезло! 

Не спрашивает нас: 

− А вы-то кто такие?

Зачем чудите? Стоп!..

Когда в последний раз 

Он вник в дела мирские,

то был Потоп!

 

            Мой рецепт 

Спокойствия психического ради,

к ментальному не склонный неглиже,

лежу себе, как слива в маринаде,

и никого не трогаю уже. 

Я облетел, как лист увядший с клёна,

валяюсь под, хотя умею над,

стал синим, был в пупырках и зелёный,

но, главное, удачный маринад.  

В условиях тотального заката

я защищён, мне крепко повезло,

что здесь со мной надёжные ребята, − 

нас в этой банке ровно три кило!

 

                   Болото 

Покой и стабильность − зелёная тина 

да звон комариный − кулик-патриот,

ничуть не смущаясь, что из карантина,

родимым болотам осанну поёт. 

А воздух свободы, товар санкционный,

как столб на границе, стоит недвижим,

не смея нарушить концентрационный, 

хотя и почти санаторный, режим. 

С закатного солнца сойдёт позолота,

а мы выбираем покой и уют.

Кулик, запевая, похвалит болото,

и хором лягушки ему подпоют. 

Болотная гладь не нарушится встряской,

все звуки туман поглощает сырой.

И только брожение − где-то под ряской −

даёт себя знать пузырями порой.

 

                   Наш вклад

                             К столетию завершения Первой мировой войны 

Вот итог только последних ста лет истории человечества: 
− две мировые войны; 
− локальные войны, унёсшие и уносящие миллионы жизней;
− государственный и антигосударственный терроризм; 
− создаются и находят немедленное применение всё более изощрённые орудия уничтожения; 
− а вот на то, чтобы накормить голодных и вылечить больных, средств катастрофически не хватает.

А так ли уж разумен человек, гордо именующий себя человеком разумным?.. 

Никто, увы, не сможет нам помочь, −

мы влипли, и история не детская:

сперва Варфоломеевская ночь,

а ей на смену утром казнь стрелецкая. 

Монгольскою стрелою сбиты влёт,

не в небо – в землю будет новый град расти.

А что ушли псы-рыцари под лёд,

так в этом тоже нет особой радости. 

Веками длится сей парад-алле:

не угодив друг другу цветом кожи ли,

иною верой, спором о земле, 

как странно, что до сей поры мы дожили. 

Исчезнем, как бездарный паразит,

который вслед кричит себе: − Гуляй ещё! −

а росту энтропии не грозит,

как саморазрушенья управляющий. 

Сойдём, как плесень, чтобы цикл иной

свершиться мог, как новый акт творения…

А мы в него придём как перегной −

не более, но всё же и не менее.

 

                Профессионал

Я профессиональный лжесвидетель:

за  небольшую плату я готов

подтасовать любые факты и

тень на плетень набросить аккуратно. 

Секрет моих успехов в том, что я 

вживаюсь в роль и вру, не запинаясь,

в то время как противники мои

и правду говорят с большой запинкой. 

Но есть проблема: привыкая к лжи,

в неё и сам я начинаю верить,

поэтому могу свалиться в яму, 

о коей всем твердил, что ямы нет. 

Но если яма глубока, в полёте,

пока не завершился он паденьем,

я напоследок прокричу: − Всё гладко!

Ребята, мы на правильном пути!

 

       Зимнее досрочное 

Говорила ты:  − Отстань! – Я отстал.

Говорила ты: − Остынь! – Я остыл.

Позади стою, замёрз и устал,

от того, что стал тебе я постыл.

А когда-то ты просила: – Приди! –

и негромко добавляла: – Гори!

Приходил и оставался, в груди

до сих пор звучат твои снегири. 

Эти пташки примиряли с зимой −

грудки алы, снег же белый, как мел.

Ты шептала: − Будь, пожалуйста, мой!

А потом сказала: − Прочь, надоел! 

Ты ушла, а я остался – в долгу, 

замерзая – ты велела – и вот

стерегу твои следы на снегу,

а снегирь-подлец на ветке поёт.

 

                 Запятая 

«Уехать нельзя оставаться», – ни разу

не смог я понять эту дивную фразу −

такую для тех грамотеев простую, 

кто знает, где в ней разместить запятую. 

Я эту проблему решаю полжизни,

как бомж, потерявший дорогу к отчизне.

Я тайными тропками к ней пробираюсь,

хотя не уехал и не собираюсь. 

Уехавшим лучше: они процветают,

о брошенном доме давно не мечтают,

но всё-таки просят порой медицину

придумать им от ностальгии вакцину. 

А мы понемногу и дома болеем,

хотя эмигрантов привычно жалеем,

покинуть не смеем дворовую лигу,

но носим в кармане запретную фигу. 

Уехавшим проще: дела и заботы −

вот средство от нашей привычной зевоты.

Но мы, кто остался, поймём их едва ли −  

почувствуем, разве, что шанс прозевали. 

Нас гнали: езжайте в свою Палестину, −

но, видно, избрали не ту хворостину,

а к той, что избрали, давно ягодицы

привыкли, хотя нам на них не сидится. 

Но те, кто уехал, жалеть нас не склонны:

их жизни и наши давно асинхронны.

И мы сознаём: наши цепи из стали,

но ржавой – поэтому ходики стали. 

Мы спорим с собой, но из этого спора

в душе прорастает сомнения спора:

− Кто мы – патриоты, а может быть, трусы?

− Зачем без колёс мы возводим турусы? 

А впрочем, нужны ли нам эти колёса?

Пора осознать риторичность вопроса, 

поскольку мы сами, а вовсе не башни,

вросли в этот грунт, забывая о брашне. 

Не яства и брашно − язык наш, как якорь,

нас держит в позиции нашей двоякой.

Вот так и живём – по науке и вере,

грустя о несбывшейся нашей потере.

 

                   * * *

Я сделал шаг вперёд. 
А что осталось
там, где я был, − 
неужто пустота?
 

Космос как предчувствие

(Сочинение на заданную тему для литературного конкурса, 

в котором я решил не участвовать) 

Чтобы снять все вопросы, 

я вам объявляю заранее,

что не верю ни в порчу, ни в сглаз, 

ни в предчувствия, ни в предсказания.

И зачем мне предчувствовать космос? 

Какая-то тема нелепая! 

С ним и в нём я живу, 

вырываюсь к нему из себя, как из склепа я.  

Я его ощущаю − в себе и вокруг – 

бесконечной клубящейся тайною, 

и не чувственной – чувства обманут, 

а тайной, скорее, ментальною.

Ну, а я-то ему для чего – 

неужели затем, чтоб с бессмертием

мою смертность сравнить, 

как бесчувственный мрак с милосердием? 

Или, может быть, космос, 

как искорка жизни под тонкою кожею,

существует, лишь только пока 

ощущенья и мысли итожу я −

я, осколок, фрагмент голограммы, 

я, мелочь, безделица сущая,

как предчувствие вечности 

космос в сознанье несущая?..

Предзимье

 

Слякоть, но местами лёг снежок,

прикрывая выбоины в плитке.

Мне б найти какой-то затишок,

мне б забиться в домик, как улитке. 

 

Вход законопатить, чтоб сквозняк

дом мой не выстуживал, и сырость

не пересекала строгий знак

«Стоп» и на побывку не просилась.  

 

Чтоб не видеть мелочной возни

и не слышать клацанья затворов,

и чтоб о политике – ни-ни – 

никаких досужих разговоров.

 

Снег с дождём – в окно летит заряд, −

ночь не принимает апелляций.

Но не зря в народе говорят,

что планета будет накаляться.

 

Верю я, что завершив дела,

холод отползёт подобно змею, 

и хотя бы толику тепла

я дождаться всё-таки сумею.

 

             Лодка

                            Памяти Сергея Петкова


Лодка моя – завиток на бумаге,

мушка, в янтарной застывшая влаге,

звук угасанья гитарной струны,

штиль и безвольно повисшие флаги

песен моих не узнавшей страны.


Лодка – моя предзакатная дымка,

смазанный росчерк случайного снимка,

след безнадёжной слезы на щеке,

в вечности канувшая анонимка,

рыбка, оставленная на крючке.


Берег не виден, расчёт на везенье,

лодка – мой призрачный шанс на спасенье,

надо бы вычерпать воду, хотя

нечем и незачем, − ждёт пополненья

море, качая меня, как дитя.


Тихо, как в сон, погружаюсь под воду

и изменяю дыханья природу,

лодка уже над моей головой,

парус, впитавший вечернюю соду,

сном на верёвке висит бельевой.

 

       Еврейское кладбище

На кладбище еврейском, в основном,

конечно, похоронены евреи,

а рядом с ними русские свекрови 

и тёщи, схоронившие мужей 

на братском и большом муниципальном…

Они своих невесток и зятьёв 

любили не особенно, но всё же

терпели, делать нечего, и внуков

с большими неславянскими носами

гулять водили и кормили кашей – 

за маму и за папу, выбор дочек

и сыновей постфактум признавая.

А метрах в ста от этих добрых гоек

лежит в земле любавический ребе,

мудрец хасидский. И когда к нему

паломники приходят поклониться, 

они читают кадиш на иврите

и поминают всех, кто похоронен

с ним по соседству, думая, что сами

когда-нибудь хотели б здесь лежать.

Однако место занято, никто 

подвинуться не может, сон свой вечный

нарушив. Значит, так тому и быть.

У мёртвых нет ни споров, ни конфликтов,

которые живым изжить непросто.

Евреи, христиане, атеисты

здесь примирились. Тёплый ветерок

витает, и смотрительница Люба

выходит из сторожки покормить

бродячих псов в той самой синей шапке,

которую моя жена связала 

ей год назад… 

 

           Мои капричос 

Сон разума рождает чудовищ

Франсиско Гойя 

Я плохо сплю. Сон разума недолог.

Восстановив контроль над подсознаньем,

чудовищам, живущим в нём, родиться

сознанье не даёт. Мои капричос,

бумаги не достигшие, в мозгу,

как в клетке, остаются – и рычат,

и мечутся, и рвут его когтями,

и полыхают жёлтым и лиловым…

Я говорю: «мигрень», – и сон зову,

как Гойя, чтоб позволить наконец

чудовищам мой мозг больной покинуть,

родиться и, оформившись в слова,

зажить своею собственною жизнью,

меня освободив – пусть ненадолго.

Надолго я и сам бы не хотел…

 

           Лучшее применение 

Я заметил, что не слишком ценит шутки мой читатель

потому что принимает всё за чистую монету.

А уж я их штукатурю, отыскав в чулане шпатель,

и раскрашиваю ярко, чтоб потрафить интернету.

 

Но один солидный дядя мне сказал в сердцах однажды,

что ирония – как выдох, а поэт хорош на вдохе.

Если лирикой не может утолить он нашей жажды,

пусть в коробке засыхают иронические блохи. 

 

Видно, злоупотребляя непрямой своею речью,

я читателя запутал, с панталыку сбил и с толку.

Мной читатель изувечен, и, кляня своё увечье,

будет прав, коль книжку эту не поставит он на полку.

 

Времена теперь такие, что не терпят проволочки, −

сам понять не успеваю, что там в рифму я буровлю.

Лучше, выдрав все страницы, навертеть из них кулёчки,

сумку  семечек нажарить и открыть с утра торговлю. 

 

Вот тогда-то наконец-то кто-то мой сарказм оценит:

развернув кулёк, разгладит и, с ухмылкою лихою,

декламировать возьмётся эти вирши, как на сцене,

и не сразу в урну бросит, а наполнив шелухою.

________________________

© Вольфсон Борис Ильич

Укрепляйте свой иммунитет
В статье дается описание явления иммунитета с позиции врача. Автор подчеркивает опасность снижения иммунитета ...
Встреча Нового года в Голубых горах Австралии
Рассказ о встрече Нового, 2019 года в Национальном парке "Голубые горы" недалеко от Сиднея.
Интернет-издание года
© 2004 relga.ru. Все права защищены. Разработка и поддержка сайта: медиа-агентство design maximum