Главная
Главная
О журнале
О журнале
Архив
Архив
Авторы
Авторы
Контакты
Контакты
Поиск
Поиск
Главлит придет, уверенно и беспощадн
Воспоминания и размышления журналиста и деятеля СЖ СССР в связи с приказом ФСБ...
№10
(388)
07.10.2021
Творчество
Всему всегда своя цена
(№16 [118] 16.10.2005)
Автор: Владимир Тулупов
Владимир Тулупов
Вторая победа

Фонтан "Самсон" - главный фонтан Большого каскада Петергофа. Он был установлен в 1735 году в ознаменование 25-летия победы русской армии над Шведскими захватчиками под Полтавой. Фигура Самсона, раздирающего пасть льва, находящаяся в центре фонтана, - аллегория победы. Скульптура создана Карлом Растрелли. Во время Великой Отечественной войны Петергоф был занят немецкими войсками,
и "Самсон, раздирающий пасть льву" бесследно исчез. Фонтан-монумент восстанавливали по довоенным фотографиям под руководством скульптора Симонова. Самсона хотели везти частями, но затем установили в полный рост в кузове автомобиля и повезли через город. Тысячи людей стали стремительно стекаться к Невскому проспекту. Такой стихийной демонстрации страна еще не знала. Скульптор, сидевший у подножия восстановленного колосса, плакал, глядя на ленинградцев, переживших блокаду, - изможденных, слабых, но счастливых…


Не знал такого раньше Ленинград…
Бежали люди толпами на Невский,
куда вступил как будто на парад
Самсон - могучий, пламенный и дерзкий.
Его, уже убитого войной,
вновь возродил из бронзы русский скульптор -
пока еще без краски золотой
он все ж блистал, залитый солнцем утра.
И плакал мастер, на людей смотря,
и люди вторили, рыданий не стесняясь, -
Самсон, свободой вечною горя,
плыл по Проспекту, в лужах отражаясь…
То был победный, долгожданный ход,
как крестный путь счастливого финала -
голодный и измученный народ
кричал, бежал, и места было мало…
Самсона проводили в Петергоф,
забыв на миг про боли и про беды.
И вновь воздвигнут памятник Петров -
ожил фонтаном, празднуя Победу!


Футбол как отражение жизни

Магнит глобального масштаба,
биологический мотив,
инстинкт, потребность и отрада…
Самолюбив, честолюбив!
Награда смелым, горделивым,
трудолюбивым, терпеливым,
сметливым, в меру шаловливым,
ну и, конечно же, счастливым,
орущим во все горло: "Гол!!!" -
Его величество Футбол.

Как в малой капле живо море,
так в этой праздничной игре
характер нации - поспорим! -
все ж отражается вполне.
Одни логичны и упорны,
другие яростно моторны,
и артистичны, и проворны,
а третьи лучшие бесспорно
во всем, и тренер их - орел!
Все это, граждане, - Футбол!

Такое странное явленье:
бумага-лакмус, реактив…
Всех черт прекрасных проявленье
и безобразный негатив…
Он - будто разум коллективный,
бурливый или неактивный…
Игра? Согласен. Но не только…
Падений, взлетов, жизней сколько
пересчитал, перемолол
Его трагичество Футбол!

Не новой кажется нам мысль:
Футбол - судьба. Да просто - жизнь…


* * *

Уходит человек, и часть любви уходит,
И этот скорбный плач, конечно же, о вас:
Чем ближе были вы, тем искреннее слезы,
Но слово "навсегда" придет не в этот раз.
Оно настигнет всех - так ясно и так грозно,
Что хочется сказать заранее - удержись!
И - к каждому придет. Да, рано или поздно.
Возможно, через год, возможно, через жизнь…


* * *

Май веселый, синеглазый -
Город весь в цвету!
Вспомни милые проказы,
Вспомни ночку ту…
Май рябины и сирени
Запахом манит.
В памяти - событья-тени,
А душа дрожит…
Далеко еще до зноя,
Ласков ветерок.
И не хочется покоя
У семи дорог…
На семи холмах встречались,
На семи ветрах,
Первым ливнем умывались
Под веселье птах.
Помнится пичужек стая,
Месяц, день и час…
Хорошо нам было в мае,
Хорош ль сейчас?


* * *

Когда больших талантов нет
и в жизни не было побед,
когда трудиться не горазд,
а славы хочется… Как раз
для тайного величия
помогут два отличия:
во всем всегда умеренность,
в самом себе уверенность.
Таких немало - резвых,
рассудочных и трезвых.


* * *

Вот слово "был" - глагол совсем обычный,
в прошедшем времени употреблен,
и вроде смысл несет в себе привычный:
мол, видел, знал, участвовал… Но в нем
еще таится грусть, уже хозяйка - вечность,
что в памяти твоей разбудит иногда
родные голоса и переклик сердечный,
дороги и поля, чужие города…


* * *

В бетонно-каменных темницах
что чаще человеку снится?
Вода, деревья, небо, птицы
и бег - из детства - колесницы…
Проснувшись, хочет вновь забыться
и в сон вторично погрузиться,
где отражением водица
играет, плещется, искрится.
Пьет и не может все напиться…
Криница вечностью струится…


В начале девяностых...

Петрович был немного пьян, и, может, потому
цедил презрительно слова и сплевывал во тьму…
Мы на крылечке с ним вдвоем сидели, и вино
уже закончилось, но хмель командовал давно:
«Моя работа – не твоя: физический напряг!
Я вкалываю, как шахтер, – весь в жилах, как бурлак…
А ты, гляди-ка, тяжелей пера не поднимал –
костюмчик, галстучек, очки… А тут сплошной аврал!
Завод – не школа, за день так намаешься… Бензин,
мазут, солярка, солидол… Спасенье – магазин…»
И я молчал, ну что сказать Петровичу в ответ?
Что, мол, и я верчусь, как черт, и что здоровья нет,
что и учитель устает, а денег ни хрена,
что дети трудные пошли – работа, как война?..
И я молчал, я знал: завод уже давно не тот,
да что там, повернули так, что стал завод банкрот…
Сидит Петрович на крыльце
и топит злость свою в винце…


* * *

Я иду на почту, чую: обхамят -
переводик срочный выдать не хотят…
Как стена Берлинская, серый плексиглас,
в крохотном окошке - ох, недобрый глаз…
Я иду в сберкассу, но и там она:
перевертыш, что ли, или сатана?..
Я иду в больницу - чур меня: сидит!
Злая, неприступная баба-монолит.
В мастерской, в трамвае - в юбках и штанах -
маленькие люди позабыли страх,
то ль за то, что предок батогами бит,
нынешний Акаккий, как умеет, мстит…
То ль за то, что денег нету ни шиша -
только точит зависть сердце малыша…
Я ж не крал шинели, писарь дорогой,
я ж еще со школы за тебя горой,
я ж тебя со сцены даже воспевал,
сострадал и плакал… И каков финал?
Мой далекий пращур был отнюдь не граф -
на кого ж ты злишься, новый Полиграф?
Черные одежды, брита голова -
новая эпоха, новая глава…


* * *

Опять противно капает из крана
и трубы вызывающе гудят -
вот почему встаю я очень рано
(к тому ж суставы старые болят).
Включаю телек, и просторы дома
расширились: несчастный Орлеан
привлек внимание (пусть спит супруга Тома) -
я за семью! Бьюсь со стихией там!
Меня за ногу прихватила кошка:
она - проглот, она все время жрет…
Что с потеплением глобальным? Из окошка
как будто из саванны жаром прет…
Отклеились обои - надо, надо
давно уж сделать в комнате ремонт!
Но вот же сообщили, что Бен Ладен
опять всем гадит… Все! Иду на фронт!
Сносилась обувь и часы не ходят -
найти бы время и отдать в почин…
Но мне же в Латвию, где русских бьют, и вроде
там не хватает нашенских мужчин.
В мешке - в кладовке - проросла картошка,
компоты не закручены… Жена
ворчит. Но я ж, как пахарь с сошкой,
тружусь на ниве общества. Цена
моих забот о мире без корысти
и в сердце боль, и нервы - никуда…
Но я в строю! И верьте, журналисты:
Но пассаран! Навеки! Навсегда!


* * *

Чем выше, тем меньше деталей -
растерян взыскующий взгляд…
Детали не важными стали -
их нам замечать не велят…

Чем дальше, тем меньше щербинок,
не видно ни рытвин, ни ям,
не видно соринок, морщинок,
оврагов и лысых полян…

Исчезли иссохшие речки,
пропали из виду дома,
что дымом чадящим из печек
сводили природу с ума…

Взлетели… И будней напасти
растаяли. Шар голубой
кружится…И мелкие страсти -
страстишки - исчезли… Домой?

"Домой!" - закричало сознанье,
"Домой!" - застонала душа.
"Туда, к моему безобразью,
верните!" - рыдала, дрожа.

И трудно найти объясненье,
и трудно разумным понять,
как радостно хлябью осенней
идти и свободно дышать…

Я знаю, я вижу: из сора,
из пыли веков - бытия,
но вдруг нарождаются споры,
и - шествует жизнь! Не моя…


* * *

Тонконогий и кудрявый скачет полем жеребенок,
видно, мнимая свобода обуяла стригунка…
Но как будто вскрикнул "Мама!" - ведь еще совсем ребенок,
ведь еще не знает воли, ведь молочный он пока…

Постоял малыш и круто повернул - тропинка к дому,
к яслям, к сену, к глыбе соли потянула, и опять
рядом с красной кобылицей по дороге по над Доном
он гарцует наш беспечный - разве можно устоять?..

Разве можно быть спокойным, если запахом полыни
и волнением ковыльным переполнен?!.. И кнута
тот малыш еще не знает… Ни тревоги, ни унынья,
ни поводьев, ни уздечки, ни седла, ни хомута…


* * *

Шестидесятые далекие -
Такие книжные, глубокие.
Теперь я вижу - настоящие,
И потому к себе манящие.

Шестидесятые наивные -
Еще сугубо коллективные,
Но вовсе пафосно не пошлые,
Теперь записанные в прошлое…

Шестидесятые упрямые:
"Всегда вперед и только прямо!",
Но вовсе вы не черно-белые,
Сентиментальные и смелые.

Шестидесятые поющие,
Негромко нас к себе зовущие.
По-прежнему животворящие,
Нас берегущие, хранящие…


* * *

Всему всегда своя цена,
и каждый выбирает цену…
Цена сначала не видна,
но дайте срок - придет на сцену
и холодно предъявит счет,
назвав все пункты из бюджета.
Внезапно явится - и вот
ты узнаешь: кредита нету…
И эта, главная, цена
не выражается деньгами -
лишь судьбы требует она.
Мы ж судьбы выбираем сами:
ты все поставил на тельца?
Поскреб, увидел - позолота?..
Ты обманулся!.. Мудреца
высмеивал, ведь он работу
души и сердца воспевал,
а это ценится не очень -
все ждут немедленных похвал,
наград и денег, между прочим…
Всему всегда своя цена,
и каждый выбирает цену…
Всему всегда одна цена,
не подлежащая обмену.

Нажмите, чтобы увеличить.
Галерея
Нажмите, чтобы увеличить.
Нажмите, чтобы увеличить.
Нажмите, чтобы увеличить.
Нажмите, чтобы увеличить.
Нажмите, чтобы увеличить.
Нажмите, чтобы увеличить.
Нажмите, чтобы увеличить.
Нажмите, чтобы увеличить.
Мир в фотографиях. Портреты и творчество наших друзей
Фотографии из Фейсбука, Твиттера и присланные по почте в редакцию Relga.ru
Человек-эпоха. К 130-летию Отто Юльевича Шмидта
Очерк о легендарном покорителе арктики, ученом-математике О.Ю.Шмидте.
Интернет-издание года
© 2004 relga.ru. Все права защищены. Разработка и поддержка сайта: медиа-агентство design maximum