Главная
Главная
О журнале
О журнале
Архив
Архив
Авторы
Авторы
Контакты
Контакты
Поиск
Поиск
Гоголь. Вечно живой
Размышления писателя о Николае Васильевиче Гоголе и его героях в контексте русск...
№04
(382)
01.04.2021
Общество
Мой друг М.Г.
(№4 [382] 01.04.2021)

https://artguide.com/posts/1597

24.10.2018

Знаете ли вы, что последний Генеральный секретарь ЦК КПСС и первый и единственный президент СССР, человек, разрушивший Берлинскую стену и остановивший ядерную гонку, лауреат Нобелевской премии мира Михаил Сергеевич Горбачев в юности был еще и талантливым художником, членом художественной группы «Яуза»? Нет? Тогда читайте удивительные мемуары его друга, художника Виктора Пивоварова!

Нажмите, чтобы увеличить.
Русская идея. 1985. Бумага, пастель
 

О его жизни, детстве, родных и знакомых, привязанностях и вкусах общество не знает почти ничего. Правда, в последние годы на Западе появились публикации, несколько приоткрывающие личность Горбачева. Стали, например, известны некоторые подробности его учебы в университете или занятий в театральной студии в Ставрополе, где он участвовал в постановке лермонтовского «Маскарада», в котором исполнял роль князя Звездича. Однако до сих пор остаются совершенно неизвестными не только его многолетние и упорные занятия живописью, но и членство его, хотя и кратковременное, в художественной группе ЯУЗА. Как одному из членов этой группы, мне посчастливилось не только быть знакомым с Михаилом Горбачевым, не только быть свидетелем его художественных занятий, но, в силу ряда обстоятельств, стать владельцем коллекции его картин и рисунков.

Нажмите, чтобы увеличить.
Миша Горбачев с Ритой Барановской на студенческом вечере.1955
 
Я познакомился с Мишей Горбачевым осенью 1951 года в одной из аудиторий московского университета. Мне было тогда 14 лет, а Миша был на шесть лет старше меня. В тот год я с невероятным трудом поступил в московское художественно-промышленное училище имени М.И. Калинина. Я мечтал стать художником и образованным человеком. Учиться мне очень нравилось. Я с упоением рисовал, но скромное училище не могло удовлетворить мою жажду знаний. Каким-то образом я прослышал, что в университете на филологическом факультете читает лекции выдающийся знаток древнегреческой литературы, старенький, еще дореволюционный профессор Сергей Иванович Радциг. Более того, на его лекции можно ходить и без университетского студенческого пропуска. Так я стал слушателем лекций профессора, который тихеньким старческим голосом нараспев читал стихи Гомера и Софокла в оригинале.

На одной из первых лекций, во время перерыва, я и познакомился с Мишей Горбачевым, упрямым провинциальным юношей, так же, как я, жаждущим знаний и культуры и, так же, как я, после занятий посещавшим лекции профессора Радцига. Однажды вечером я пригласил его к себе домой разделить наш скромный ужин. Мы шли от Моховой к нам в Замоскворечье пешком, и по дороге Миша рассказал мне о своей семье, о родителях, о жизни в деревне, о своем увлечении ботаникой и зоологией. Мама пожарила нам картошку с кусочками краковской колбасы. Время было трудное, и такой ужин казался нам настоящим пиршеством. После чая я вытащил из-под кровати первые свои работы — школьные натюрморты, портреты мамы и свои автопортреты. Миша, в характере которого сочетались сдержанность и экзальтированность, пришел в восторг. Особенно ему понравилось, как я написал акварелью кисть винограда.

Ты знаешь, Витек, — сказал он, — а ведь у моего деда тоже были способности к рисованию. У нас дома есть картонка, на которой он нарисовал казака на коне с обнаженной саблей. Да и я в Ставрополе ходил в изокружок.

Миша выразил страстное желание попробовать свои силы в живописи, а я столь же страстно поддержал его решение, потому что считал и считаю до сих пор, что нет в мире лучшего занятия, чем рисование. Я посоветовал Мише, где и какие купить краски, кисти и бумагу. Однако, поскольку я и сам был начинающий художник, а, кроме того, значительно моложе его, наставником его я, конечно, быть не мог. К нам в училище на уроки рисунка его, скорей всего, не пустили бы, да он и не мог бы их посещать из-за лекций в университете. Тогда мне пришло в голову, чтобы мы вместе ходили в изостудию Дома пионеров, расположенного в пяти минутах от нас на улице Бахрушина. Я знал учителя рисования в этой студии Юрия Георгиевича Гущина. Это был старенький, тихий и болезненный человек, когда-то учившийся в легендарном ВХУТЕМАСе у Роберта Фалька. Только в таких дырах, вроде этого Дома пионеров, еще доживали свой век последние «формалисты». Так в то время называли тех, кто каким-то образом, пусть отдаленно, имел отношение к русскому авангарду.

Занятия в Доме пионеров, на которые я, несмотря на учебу в художественном училище, продолжал ходить, проводились три раза в неделю, один в будни, а два в субботу и воскресенье. В будни времени не оставалось совсем, а вот в субботу и воскресенье мы с Мишей стали ходить. Тихий Гущин садился к нашим мольбертам и говорил: — Цветом надо лепить форму, цветом. А у вас тут в тени, посмотрите, грязь, а не цвет, — и осторожненько клал мазок, чтобы показать, что такое цвет.

Однажды, когда мы с Мишей и третьим нашим товарищем, восторженным и пылким Володей Васильевым, остались в студии одни, Гущин пригласил нас к себе домой. Жил Гущин в узкой длинной комнате, тесно заставленной мебелью, в многосемейной коммуналке в районе Новокузнецкой улицы. Молчаливая и невзрачная его жена выскользнула на кухню поставить чайник, а учитель стал снимать со шкафа и показывать нам свои картины. Боже, какое это было чудо! Скромные городские пейзажи в лучах заходящего солнца, простые натюрморты, интерьеры комнат с уютным теплым светом настольных ламп, портреты жены и друзей в спокойных позах, с погруженными в себя лицами. Каждый мазок, каждый оттенок положен с неторопливой любовью. Общая гамма либо коричневато-золотистая, либо серебристо-серая. Никаких внешних эффектов, ни тени желания понравиться или захватить зрителя, только тихая беседа души с миром. На всех нас картины Гущина произвели огромное впечатление и, кажется, самое сильное на Мишу, — Какой замечательный художник, гений, — повторял он всю дорогу. С Володей Васильевым у них вышел спор, поскольку Володя считал, что у Гущина всё-таки не достаточно сильное чувство формы. Он признавал его колорит, но темпераменту Володи, видимо, не хватало у Гущина остроты и выразительности.

Миша с ним не соглашался.

Нажмите, чтобы увеличить.
Ворона у окна. Картон, масло1965
 
 

Надо сказать, что уже тогда Миша отличался невероятным упорством и трудолюбием. Рисунок и живопись не давались ему легко, кроме того, он был чудовищно перегружен на своем юридическом факультете. В Радциге он скоро разочаровался и перестал ходить на его лекции. Его интересовали совсем другие проблемы, он грыз марксизм, политэкономию, занимался комсомольской работой, что я крайне осуждал, но рисование не бросал, в гущинской студии не пропустил ни одной субботы и воскресенья, а в праздничные дни мы с ним и Володей Васильевым отправлялись на этюды, либо в Донской монастырь, тогда пустынный и заброшенный, либо на электричке в Подмосковье. Однажды осенью были в Загорске и писали с холма вид лавры под серыми осенними облаками.

Очень скоро Миша стал делать успехи, и Гущин, вообще крайне сдержанный на похвалы, несколько раз ставил его этюды в пример. Я же, с самых первых его художественных опытов, стал его горячим поклонником. Особенно мне нравились его рисунки и акварели. Миша боготворил Левитана и написал в его духе несколько акварельных этюдов осенних деревьев с опавшими листьями на земле. Не знаю, сохранились ли эти акварели, но и сейчас они стоят перед моим мысленным взором. Помню еще изумительный рисунок на синеватой бумаге, сделанный простым карандашом и кое-где тронутый белилами, изображающий девушку с книгой в уголке дивана. Я стал выпрашивать у Миши некоторые рисунки, и надо сказать, что он был необычайно щедр и с удовольствием дарил свои работы.

Наше самое тесное общение и общие занятия живописью продолжились около четырех лет. Знакомство Миши с Раей Титоренко, их любовь и последовавший в 1954 году брак изменили наши отношения. Рая не очень одобряла Мишино увлечение живописью, ей больше нравился театр, светские компании, хорошо одетые и воспитанные молодые люди, и она с некоторой брезгливостью относилась к немытым и нечесаным «мазилам». Видимо, этим объясняется то, что Миша не пригласил меня на свадьбу. Но я сам в это время был по уши влюблен и не обратил на это никакого внимания, тем более, что Миша не прекратил ни наших с ним встреч, ни занятий живописью. Не знаю, как и когда он успевал все делать, но время от времени он забегал ко мне, либо домой, либо в училище, приносил новые этюды, обменивался впечатлениями о выставках, на которые он ходил теперь с Раисой, а иногда приносил завернутый в пергамент кусок домашнего сала, полученный из деревни от родителей, а осенью и фрукты: огромные, невиданные нами яблоки и сладчайший виноград.

Нажмите, чтобы увеличить.
Русское. 1965. Картон, масло
 
 

Из его работ этого периода мне особенно запомнился эскиз к картине «Похороны Сталина», впоследствии уничтоженный самим Мишей. Смерть Сталина вообще была для него огромным потрясением, но, кроме этого, он, как видный комсомольский работник, оказался в оцеплении на Трубной площади и стал свидетелем кровавой трагедии, когда в давке были затоптаны десятки, если не сотни людей. Он сам чудом остался жив, какой-то солдат из грузовика оцепления втащил его, почти потерявшего сознание, в кузов. Очень жалко, что Миша уничтожил свой эскиз. Может быть, он и не был самой большой его удачей, были в нем композиционные недостатки, но плывущий над толпой гроб с телом Сталина производил сильное впечатление.

Летом 1955 года Миша забежал попрощаться перед своим отъездом в Ставрополь. Зная отношение Раисы ко мне и ко всей нашей художественной компании, он деликатно приходил всегда без нее. Встреча наша была грустная. В марте того года в Одессе скончался от белокровия, 24 лет от роду, любимый наш друг Володя Васильев. Я сбегал в магазин, купил бутылку водки, и мы выпили с Мишей в его память.

Мы не виделись с Мишей два года. Кроме обычных новогодних поздравлений, никаких писем от него не приходило, и я ничего не знал о его жизни в Ставрополе. Для меня самого это было трудное время потери ориентиров, мучительных сомнений в себе, разочарования в том искусстве, которое было вокруг — на выставках и в музеях. В дни фестиваля молодежи и студентов, когда впервые приоткрылся железный занавес и улицы Москвы заполнили тысячи живых иностранцев, в эти самые дни Миша появился в Москве. Перемена, которая произошла с ним за эти два года, была так чудовищна, что я долго не мог прийти в себя. Передо мной стоял чужой человек, партийный начальник, неожиданно рано полысевший, молчаливый и осторожный. На мои расспросы отвечал уклончиво и неопределенно. Приехал он один, без Раисы, так как она не то ждала в это время ребенка, не то только что родила, сейчас уже не помню. На мои вопросы о его работе он отмахнулся: «Не будем об этом, Витек, ты все равно этого не поймешь. Расскажи лучше, что нового в искусстве». Я рассказал о выставке Пикассо, которая прошла весной, и о том, что сейчас, во время фестиваля, в парке культуры открыта международная выставка молодых художников и на ней представлено и абстрактное искусство. При слове абстрактное Миша как-то странно ухмыльнулся, но ничего не сказал. Мы выпили чаю с изумительным пирогом с изюмом и орехами, который он привез из дома, и на троллейбусе Б от Зацепского рынка доехали до парка культуры.

Нажмите, чтобы увеличить.
Улыбка и озлобление. 1984. Бумага, пастель.
 

Девушка и заходящее солнце. 1985
 

Знамя Перестройки. 1986. Бумага, акварель
 

________________

© Виктор Пивоваров


«Золотая середина» как основа коммуникативной эффективности медийной информации
«Золотая середина», найденная специалистами по рекламе в сфере медиакоммуникации, позволяет аудитории адекватн...
Если б был я султан… Рассказ
Рассказ о сложных перипетиях в жизни героя, которые, несмотря на все повороты судьбы, привели к счастливому фи...
Интернет-издание года
© 2004 relga.ru. Все права защищены. Разработка и поддержка сайта: медиа-агентство design maximum